Текст уведомления здесь

Замеры счастья

Что соцопросы говорят об умонастроениях жителей России и других стран

Насколько счастливы жители России, как у них меняется отношение к Америке, почему распространяется национализм и когда нужно ждать демократических революций в арабских странах?
Добавить в закладки
Комментарии
Такие вопросы исследуют в Лаборатории сравнительных социальных исследований Высшей школы экономики. Она создана в 2010 году на мегагрант Министерства образования и науки, с участием профессора Мичиганского университета Рональда Инглхарта в качестве научного руководителя лаборатории. О некоторых интересных исследованиях лаборатории рассказал ее заведующий Эдуард Понарин.

– Какие проекты лаборатории вы можете отметить?

– Один из проектов, над которыми мы работали, был посвящен динамике уровня счастья в России в период от 1981 года, когда было первое измерение, по 2012 год, когда было последнее измерение. Мы обнаружили, что счастье резко упало вместе с объемом ВВП в 90-е годы, а в 2000-е годы его уровень начал восстанавливаться. Это неудивительно: корреляция между уровнем счастья и материальным благополучием очень тесная, потому что Россия – страна материалистическая, а чтобы люди начали ценить что-то нематериальное, им надо сначала удовлетворить свои базовые потребности.

Есть, однако, пара более интересных моментов. Первые измерения счастья в России были проведены в 1980-х годах, но мы предполагаем, что падение уровня счастья началось еще в 60-е годы. Тогда это было связано с все более резким расхождением официальной идеологии с реальностью: "железный занавес" приоткрылся при Хрущеве, и люди начали понимать, что мы отстаем от развитых стран. Падение уровня счастья выразилось, например, в росте алкоголизма и падении продолжительности жизни. При этом получается, что оно случилось раньше, чем падение показателей нашей экономики, начавшееся в период перестройки. И что интересно, в 2000-е годы, когда мы наблюдаем восстановление уровня счастья, оно растет где-то до 2007 года вместе с ВВП. А потом перестает расти, хотя рост ВВП продолжается. Мы предполагаем, что народ опять забеспокоился, что страна пошла в каком-то не том направлении. Последние измерения у нас в 2012 году, и дальше мы можем судить лишь по чужим исследованиям. Данные показывают, что в 2013-2014 годах продолжается какое-то восстановление. Но темп его после 2007 года замедлился.

Что еще интересно: если разделить наших респондентов по году рождения, можно увидеть любопытную закономерность. В старших поколениях, которые выросли при Советском Союзе, впитали ценности того времени, счастье продолжает все время падать, независимо от экономического роста. У послевоенного поколения его падение прекратилось в 2000-х годах, но практически не растет с ростом экономики. А у молодежи как раз наоборот: уровень счастья изначально выше и идет в гору вместе с экономическим подъемом. Мы объясняем это тем, что старшие поколения не могут принять современное российское общество. Они считают его несправедливым. В массе, конечно. Есть разные люди, но «средняя температура по больнице» такова. Молодежь, видимо, воспринимает нынешнее общественное устройство как нечто само собой разумеющееся.

– Не может ли разница между молодежью и людьми старшего возраста объясняться просто свойствами самого возраста?

– Так можно было бы думать, если бы мы не знали, как обстоят дела в других странах. Дело в том, что в большинстве стран, в Китае, например, или в Америке, старики счастливее молодых. А у нас и в некоторых других странах Восточной Европы, типа Украины, Болгарии, старики очень несчастны. Это можно объяснить тем, что система социальной поддержки не очень хорошо работает, но в значительной степени и тем, что они не приемлют современное общество.

– А что такое, собственно, счастье?

– Этот вопрос, с одной стороны, философский, а с другой – вполне эмпирический. В нашей методике он решался довольно просто. Мы спрашивали людей: «Насколько вы счастливы?», и они имели возможность выбрать один из четырех вариантов ответа: от «Очень счастлив» до «Очень несчастлив». Второй вопрос, который мы задавали: «Насколько вы удовлетворены своей жизнью в целом?», там 10-балльная шкала: 1 – это «Совершенно не удовлетворен», 10 – «Полностью удовлетворен». На основании этих ответов мы делали выводы.

– Как вы собирали данные и насколько у вас большая выборка?

– В 2012 году репрезентативная выборка по России составила 2000 человек. Мы заказали проведение опроса сторонней организации: был объявлен конкурс, который выиграл Левада-центр. В 1981 году это делал Институт социологии, последующие несколько волн – Елена Башкирова, основательница РОМИРа.

– Какие направления исследований вы еще можете отметить?

– Один из наших проектов был по российским элитам. Это исследование охватило период с 1993 по 2012 год, и за это время были проведены несколько опросов чиновников, занимающих высокие посты, депутатов, высокопоставленных военных, главредов центральных СМИ, ректоров вузов, директоров институтов и крупных предприятий частного и государственного сектора. Несколько волн этого исследования показывают, как развивались взгляды представителей российской элиты по разным вопросам. В частности, в области определения национальных интересов: например, стоит ли нам защищать интересы по всему миру или нужно сосредоточиться на том, что происходит внутри границ Российской Федерации.

Мы видим, как со временем эти взгляды менялись. Все 1990-е годы подавляющее большинство среди российской элиты было за то, чтобы отстаивать интересы, может быть, даже в Африке, не говоря уже о ближнем зарубежье. В 2000-х годах ситуация стала меняться: таких людей становилось все меньше, все больше стало людей, которые считают, что России надо сосредоточиться на своих собственных проблемах. Особенно резко их число увеличилось после войны с Грузией 2008 года. Любопытно, что Путин как раз на этом переломе предложил проект евразийской интеграции.

Другой момент – это отношение к Америке как к угрозе российским интересам. У нас самый первый замер был в 1993 году, и тогда – я сам свидетель, потому что я это время помню хорошо, как и позднесоветский период, – всего около 10% среди элиты считали Америку врагом. При этом в том же 1993 году на вопрос, какую роль играет военная сила в международных отношениях, подавляющее большинство отвечало, что очень маленькую, что она совсем не важна. Это изменилось довольно быстро. Следующая волна опросов была в 1995 году, и она показала – хотя внешне российско-американские отношения продолжали оставаться очень дружественными – резкое неприятие США и представление о них как о враге.

– Почему?

– Наша идея заключается в том, что либеральная революция, которая началась в конце 1980-х годов, была основана на двух предпосылках. Первая – либеральные прозападные реформы сделают Россию уважаемым членом международного сообщества. Вторая – эти реформы сделают Россию и россиян богаче.

К 1995 году элиты поняли, что ни того ни другого не происходит и они как-то очень крупно ошиблись. При этом в телевизоре все оставалось как было, потому что в какой-то степени представители элиты были заложниками своей собственной идеологии, они не могли пойти к народу и сказать: «Ой, извините, мы ошиблись». Поэтому очень интересно посмотреть на разницу в восприятии США массами и элитой. Элита уже считает в 1995 году, что Америка – враг, а массы еще думают, что Америка – друг.

Это поменялось в 1999 году, после двух важных кризисов. Августовский кризис 1998 года похоронил предпосылку о том, что Россия станет богаче. А в начале 1999 года за финансовым кризисом последовала косовская война, когда НАТО сразу после своего очередного расширения предприняло военные действия за пределами территорий стран-участниц, то есть за рамками своего мандата. Эта военная акция была предпринята без участия Совета Безопасности ООН, в котором Россия имеет право вето. Более того, тогдашний министр обороны США Уильям Коэн дал понять, что если Россия нарушит нефтяное эмбарго в отношении Югославии, то против российских танкеров будет применена военная сила. Это, видимо, похоронило вторую предпосылку либеральной революции о том, что Россия станет более уважаемым членом международного сообщества. Наоборот, стало понятно, что страна потеряла свой статус. Это вызвало такую сильную досаду у представителей элиты, что слова, которые они говорили по телевизору, изменились. Если в 1995 году они продолжали говорить, что мы вливаемся в семью цивилизованных народов, надо потерпеть еще немного и станет лучше, то в 1999 году все резко изменилось.

В 2008 и 2012 годах мы продолжали следить, как эта ситуация развивается. Это интересная история, но в докладе 160 страниц, и их все не пересказать.

– Ваши данные заканчиваются 2012 годом, что вы планируете делать дальше?

– У нас накоплено много данных, которые можно продолжать анализировать. Плюс, есть и другие данные, которые не мы сами собирали, но которые находятся в свободном доступе.

Например, есть данные «Арабского барометра», и на этом материале мы уже опубликовали одну статью. Мы смотрели, как связана поддержка демократии в арабском мире с поддержкой гендерного равенства. Во всем мире это очень тесно связанные вещи, но в арабском мире, как оказалось, они практически не коррелируют. Это говорит о том, что арабы понимают демократию как-то по-своему.

Так, в Европе под этим понимают, в частности, защиту прав человека, а в арабском мире демократия значит просто «что-то хорошее». Их спрашивают: «А Саудовская Аравия – это демократия?», они отвечают: «Да, это очень хорошая страна». А там выборов нет, абсолютная монархия, нет конституции, людям отрубают руки и головы, побивают их камнями, но это богатая, хорошая, зажиточная страна, так что, наверное, это демократия, рассуждают респонденты. Мы выяснили, что на самом деле менее 20% населения арабских стран понимают демократию таким же образом, как в западном мире, и поддерживают ее. Поэтому никакой демократической революции в арабском мире в ближайшее время ждать не нужно. Волнения же «арабской весны» не были демократическими. Это были революции, связанные с тем, что людям плохо жилось и они были недовольны своим правительством.

Далее мы посмотрели, как в поколениях меняется отношение к женщинам. Мы обнаружили удивительную вещь: молодые люди хуже относятся к идее равноправия полов, чем пожилые люди. Во всем мире наоборот. Мы объясняем это тем, что "холодная война" велась в том числе и в Третьем мире, где союзниками США были консервативные монархии: Саудовская Аравия, Катар. Союзниками России были страны, нацеленные на социалистическую модернизацию, в том числе на защиту прав женщин. Это Саддам Хусейн, это Хафез Асад, отец Башара Асада, в какой-то степени Муаммар Кадаффи, в Египте был Гамаль Насер, потом его сменил Анвар Садат, который уже был союзником США. "Холодную войну" Советский Союз проиграл, а вместе с ним и страны социалистической ориентации – выиграли страны с консервативной ваххабитской идеологией. Это подняло их акции, потому что идеология победителей обычно зарабатывает дополнительные баллы и приобретает новых сторонников.

И вот в мусульманском мире мы видим, что то поколение людей, которое выросло в период социалистической модернизации, относится к женщинам лучше, чем молодежь. Но это начинает меняться, как показывают последние данные, – это уже новая статья, над которой мы работаем. Эффект "холодной войны" потихоньку уходит в прошлое, и начинается эффект уже капиталистической модернизации, которая тоже требует, чтобы женщина была равноправным членом общества и могла участвовать в производственных процессах.


Научный руководитель лаборатории Рональд Инглхарт © ЛССИ

Все это сильно связано и с демократией. По нашим прогнозам, через 30 лет арабы достигнут такой же ситуации, как их бабушки и дедушки в 60-е годы, когда в арабском мире (и даже в Иране, хотя это не арабский мир, но тоже очень консервативная мусульманская страна сейчас) женщины ходили в мини-юбках. И вот тогда можно будет ожидать каких-то демократических преобразований.

– Можно ли провести параллель между традиционалистскими настроениями молодежи в арабском мире и консерватизмом российской молодежи, как вы отметили в одном из своих исследований?

– Консервативный сдвиг в результате окончания "холодной войны" и крушения коммунистической идеологии наблюдается почти по всем мире. Потому что после распада СССР возник идеологический вакуум. Вакуума природа не терпит – его нужно чем-то заполнять. А идеологий в мире не очень много: левая идеология – коммунизм или социализм, либеральная идеология и консервативная идеология в религиозном или националистическом варианте. В левой идеологии мы очень разочаровались. В либеральную идеологию мы поиграли в 1990-е годы, и тут нас тоже постигло очень сильное разочарование. Остается консервативная идеология в одном из своих вариантов. Я думаю, что для нашей страны более вероятен националистический вариант, потому что большая часть населения все-таки не очень религиозна. Поэтому если в Средней Азии, особенно в Узбекистане, Киргизии, Таджикистане, возможно настоящее религиозное возрождение, то у нас – только пародия, лишь немногие люди серьезно воспринимают вопросы веры, хотя многие считают православие своей культурной традицией.

Поэтому у нас скорее будет национализм, да мы его уже и видим. Другой вопрос, каким он будет, национализм тоже бывает разный: имперский или этнический. И это тоже очень любопытная вещь. Путин, мне кажется, стремится возродить имперскую традицию, которая включает разные народы и предполагает даже евразийскую интеграцию. Это действительно характерно для исторической России, и часть элит предпочитает именно такой вариант, хотя на массовом уровне мы видим – от Кондопоги до Бирюлево, – как поднимается этнический национализм. Элиты же всегда были более космополитичны, у них есть интерес к имперским проектам, поэтому они избегают этнического национализма, а для создания имперского национализма нужен враг не этнический, а цивилизационный. США – это как раз то, что нужно, потому что ими можно, условно говоря, напугать не только русских, но и чеченцев, и тогда мы все оказываемся по одну сторону баррикад.

– Расскажите про материальную основу существования вашей лаборатории.

– Мегагрант закончился, нам его продлили, потому что наша лаборатория считалась успешной. Но с этого года мы переходим на полное финансирование ВШЭ, в Вышке, как и во всей стране, финансовый кризис, расходы сокращаются на 20%. Такой уровень финансирования позволяет нам сохранить большую часть людей в нашей лаборатории, но не позволяет собирать новые данные. В этом нет ничего страшного, потому что данных мы успели собрать в «тучные» годы довольно много, и их хватит еще как минимум на несколько лет работы. То, что мы сумели сохранить людей, это очень важно, особенно молодежь – у нас есть молодые талантливые люди, в возрасте до 30 лет, которые публикуются в международных рецензируемых журналах, – потому что молодежь все-таки легче научить новому. Анализ данных – это довольно сложная вещь, конечно не ядерная физика, но все равно нужно приложить усилия и способности.

– Насколько велика в работе лаборатории роль Рональда Инглхарта?

– Во-первых, его участие дало имидж, потому что Инглхарт – это очень большое имя в мире науки и его участие сразу привлекло к нам много других зарубежных участников. Мы проводим наши регулярные мероприятия, конференции и рабочие семинары, на которые съезжаются люди из Европы, Северной Америки, с Ближнего Востока, не говоря уже о странах СНГ.

Второй момент: Инглхарт – очень целеустремленный человек, он всю жизнь посвятил одному проекту, у него есть теория – теория модернизации, которую он разрабатывал тоже всю свою жизнь. Поэтому у него есть четкое виденье того, что нужно делать. Это называется научной школой и приводит к некоторому, если угодно, единообразию. Польза же единообразия в том, что люди работают над проектами в одной теоретической парадигме и поэтому им легче друг с другом общаться, обмениваться идеями и расти.

Да, это одна какая-то область науки, может быть даже узкая, но на этом узком участке можно обеспечить быстрый рост, потому что набор необходимых знаний и методологических инструментов ограничен, и при этом есть человек, который подсказывает, в каком направлении нужно копать. С этой точки зрения привлечение Инглхарта было очень удачным.
Добавить в закладки
Комментарии
Вам понравилась публикация?
Расскажите, что вы думаете, и мы подберем подходящие материалы