Текст уведомления здесь

Узнать, почему окружающий мир вообще существует

Как и зачем в подмосковном лесу физики будут создавать материю времен Большого взрыва

Корреспондент «Чердака» съездил в Дубну и побывал в Лаборатории физики высоких энергий Объединенного института ядерных исследований, чтобы выяснить, как идут дела на стройке коллайдера NICA и что именно физики хотят узнать о мироздании с его помощью.
Добавить в закладки
Комментарии

Добраться до Дубны проще всего на электричках, которые ходят несколько раз в сутки. И это совсем не похоже на путешествие в лабораторный комплекс, где собираются воссоздать первые мгновения после Большого взрыва. Вагон заполнен преимущественно дачницами, а после Дмитрова дорога становится одноколейной и к окнам поезда вплотную подбираются придорожные кусты.

Вокзал на станции Большая Волга увенчан огромной надписью «Наукоград Дубна», но общее впечатление скорее как от вполне обычного российского города на приличном отдалении от мегаполиса. Пустой зал ожидания (чего тут ждать, если электричка через два часа?), площадь с тремя автобусами, супермаркет. Чуть поодаль — кирпичные многоэтажки, жилые кварталы города.

Специфика места начинает ощущаться в автобусе. На карте маршрутов остановка с тривиальным названием «Кладбище» соседствует с куда менее распространенным «Тензором», а далее идут улицы, названные в честь разных ученых: вот улица Сахарова, вот улица Жолио-Кюри, дальше идут Флеров, Курчатов, Вавилов…

В старой — «институтской» — части города влияние большой науки уже ощущается более отчетливо: несколько кварталов застроено симпатичными трехэтажными домиками. В Москве и Подмосковье подобное жилье часто называют «немецкими домами» (их, по расхожей легенде, строили военнопленные), в них, как правило, жили сотрудники крупных предприятий или научных центров. Эркеры, обрамляющие высокие окна рамки, полукруглые балкончики — в России такая застройка выдает наличие наукоемкого объекта вернее таблички «улица Курчатова» или «Инженерная улица».

«Немецкий дом» в старой части города. Фото: Алексей Тимошенко / Chrdk.

«Немецкий дом» в старой части города. Фото: Алексей Тимошенко / Chrdk.

А когда попавшийся мне на площади перед городской администрацией мужчина в форме Росгвардии с ходу отвечает на вопрос, как пройти к площадке Лаборатории физики высоких энергий, становится понятно: я действительно в наукограде. Многие жители могут быть не в курсе того, что же именно происходит на территории за забором в лесу, но так или иначе происходящее там затрагивает всех. Даже в электричке на обратном пути подсевший дачник спросит у меня: «А что, коллайдер там работает или нет?»

Коллайдер и кубики

Коллайдер — это разновидность ускорителя, то есть устройства, которое разгоняет заряженные частицы до околосветовой скорости. Сейчас на Земле насчитывается около тридцати тысяч ускорителей, и большая часть их нужна не для научных исследований, а для сугубо прикладных задач вроде выжигания раковой опухоли пучком частиц — и это в массе своей не коллайдеры. Коллайдер не просто разгоняет частицы в кольцевой трубе с высоким вакуумом, но сталкивает их в строго определенных местах, для того чтобы при столкновении получилось нечто, интересующее исследователей. Коллайдеры строят для того, чтобы делать большую науку, они иногда занимают подземные комплексы размером с линию метрополитена, и это едва ли не самые сложные инженерные разработки в истории человечества.

Коллайдер, судьба которого волнует даже дачников, — это NICA. То есть Nuclotron-based Ion Collider fAcility, комплекс ионного коллайдера на базе Нуклотрона.

Нуклотрон, в свою очередь, ранее построенный в дубнинском Объединенном институте ядерных исследований ускоритель, а проект NICA основан на идее брать пучок частиц оттуда и разогнать до еще большей энергии.

Элементы сверхпроводящего ускорителя ядер и тяжелых ионов (он же Нуклотрон) в Лаборатории физики высоких энергий в Объединенном институте ядерных исследований. Фото: Екатерина Масленникова / Chrdk.
Элементы сверхпроводящего ускорителя ядер и тяжелых ионов (он же Нуклотрон) в Лаборатории физики высоких энергий в Объединенном институте ядерных исследований. Фото: Екатерина Масленникова / Chrdk.

Масштабная стройка на территории Лаборатории физики высоких энергий идет с небольшим отставанием от графика. Ученые и инженеры ждут, когда строители закончат стены и перекрытия, чтобы начать монтаж своего оборудования. В 2021 году они рассчитывают пропустить через ускорители первые пучки частиц, а далее потребуется еще несколько лет для начала научной работы в полном объеме.

Сегодня NICA — это наполовину готовый каркас здания периметром более пятисот метров плюс несколько уже существующих сооружений. На дверях одного из них, внешне ничем не примечательного (какой-то завод? Склад? В любой промзоне от Лиссабона до Токио оно смотрелось бы совершенно естественно), висит табличка: «Ионизирующее излучение». Воображение рисует фантастические интерьеры, однако реальность оказывается одновременно и скучнее, и неожиданнее.

Научные установки в своей «естественной среде обитания» оказываются совершенно не похожи на фотографии Большого адронного коллайдера. Вместо эффектных конструкций, похожих то ли на портал в другой мир, то ли на двигатель инопланетного корабля, входящих встречает детский домик из кубиков. Ну как его обычно рисуют: три кирпичика в высоту, три в ширину, сбоку проход высотой в два кубика и дверь внутрь. Ощущение того, что ты столкнулся с детской игрушкой, не портят даже габариты: каждый «кубик» — метр в ширину, метр в высоту, три или четыре в длину. Эти стенки, перегораживающие цех в разных местах, призваны поглощать ионизирующее излучение в ходе экспериментов — пучок Нуклотрона имеет намного большую энергию, чем, скажем, те, которыми выжигают раковые опухоли. Попадание разогнанных до околосветовой скорости частиц в вещество сопровождается рождением множества иных частиц, и все они влияют на живые клетки не лучшим образом. Впрочем, как заверяют меня работающие в ЛФВЭ сотрудники, радиационный фон внутри зданий даже ниже, чем на улице и в обычных помещениях.

Взрослые дети

Некоторое ощущение игрушечности, которое возникло у меня при встрече с «кубиками», хорошо согласуется с впечатлением от комплекса в целом. ЛВФЭ называется лабораторией, но фактически представляет целый институт. «У нас около 1100 человек и почти квадратный километр территории, — говорит Владимир Кекелидзе, директор лаборатории. — Треть — физики, треть — инженеры и треть — все остальные Впрочем, деление на физиков и инженеров зачастую формально». Комплекс обнесен забором, территорию охраняют гвардейцы, на зданиях висят предупреждающие о радиации таблички, но воспринимается это совсем не так, как на атомной электростанции или комбинате по переработке ядерного топлива.

Комплекс NICA. Источник: nica.jinr.ru

Комплекс NICA. Источник: nica.jinr.ru

ЛФВЭ скорее кажется чем-то вроде очень большой песочницы, где вместо детей и игрушек — взрослые люди, которые разбирают на части ядра атомов и пытаются собрать из них нечто совершенно иное. Это ощущение разительно отличается от впечатления, которое производят другие сообщества «взрослых детей» — ролевиков, любителей настольных игр или фанатов комиксов. В Дубне все масштабнее: тут мужчины (перекос в сторону мужчин очень чувствуется) со слегка рассеянными взглядами не ограничивают себя ни рамками игрового поля, ни границами какой-либо вселенной — будь то сеттинг Dungeons and Dragons или канон Marvel. Вот вся реальная Вселенная — это другое дело, это подходящий масштаб для людей из ЛФВЭ.

Еще ЛФВЭ похож немного на пионерлагерь: сосновый лес, на дороге между корпусом коллайдера и административным зданием греется уж («Это не гадюка, гадюки так у нас не отрастают»), а за столовой стоит скульптурная группа — Ленин и Горький. «Ни Ленина, ни Горького тут не было, и они отношения к нашему институту не имеют, — поясняет Кекелидзе. — Но в шестидесятые годы эту скульптуру нашли в Москве и привезли сюда, а потом мы поменяли ее на памятник Векслеру. Старый памятник хотели было забрать военные, но у нас часть сотрудников выступила против, и мы просто переставили его на задворки».

Владимир Векслер, сменивший в свое время Ленина, считается одним из создателей синхротронов — ускорителей, которые позволяют сообщить частицам очень большие энергии. Большой адронный коллайдер, абсолютный рекордсмен на сегодня, является именно синхротроном. Векслер же стоял у истоков дубнинского синхрофазотрона, ускорителя, когда-то державшего мировой рекорд энергии частиц — полвека назад, с 1957 по 1960 год.

Здание синхрофазотрона, ускорителя, некогда державшего мировое первенство в энергии частиц. Сейчас внутри металлического ярма (большое кольцо, над которым перекинут мостик на фото) фактически новый ускоритель, и разобрать эту конструкцию можно только вместе со всем зданием. Фото: Марина Лысцева / ИТАР-ТАСС
Здание синхрофазотрона, ускорителя, некогда державшего мировое первенство в энергии частиц. Сейчас внутри металлического ярма (большое кольцо, над которым перекинут мостик на фото) фактически новый ускоритель, и разобрать эту конструкцию можно только вместе со всем зданием. Фото: Марина Лысцева / ИТАР-ТАСС

Зачем все это?

Любой современный исследовательский комплекс в области физики высоких энергий позволяет создать ряд вполне практических технологий. Например, сверхпроводящие магниты, которые дубнинские физики делают для своей установки, обладают нужными характеристиками не только для коллайдера, но и для систем лучевой терапии в медицине.

Уникальные магнитные технологии, стойкая к радиации электроника (она должна работать внутри тех защитных периметров из бетонных блоков), сверхпроводящие системы для хранения энергии — все это дополняет главную задачу проекта — получение новых знаний, для которой требуется и стройка на территории в несколько гектаров, и содержание тысячи сотрудников.

«Но наша основная задача, — говорит Кекелидзе, — в понимании природы горячей плотной материи с плотностью даже выше, чем в недрах нейтронных звезд. Причем я подчеркну: именно в ядре звезды, а не на ее поверхности; это намного больше, чем в ядрах атомов».

Древние греки полагали, что мир состоит из комбинации четырех базовых элементов: земли, воды, воздуха и огня. Тысячелетия спустя в школьном учебнике физики пишут, что агрегатных состояний вещества тоже четыре — твердое, жидкое, газообразное и плазма (газ с ионизированными частицам). Но мир, конечно же, устроен намного интереснее: внутри нейтронных звезд ядра атомов сливаются в единую массу, а при еще больших давлениях сами нейтроны и протоны превращаются в мешанину из кварков с глюонами. Для изучения того, как корежит материю в безумных условиях, нам и нужны различные научные установки. Но в Дубне не просто так собираются получить кусочек сверхплотного вещества.

Новый коллайдер должен показать, что же происходит с материей в условиях, которых никогда не было на Земле. «NICA позволит понять, есть ли фазовый переход первого рода между разными состояниями очень горячего вещества, то есть происходит ли превращение разогретой плазмы в плотную горячую смесь кварков и глюонов плавно или скачком. Если сталкивать тяжелые ядра с не слишком большой энергией, они будут сжиматься, и расчеты показывают, что NICA сможет получить материю с максимальной плотностью — плотнее, чем в Большом адронном коллайдере или RHIC, американском ускорителе тяжелых ионов», — Кекелидзе рассказывает о будущих исследованиях и подчеркивает, что физики не просто гонятся за как можно большей энергией частиц.

Фазовый переход, о котором говорит исследователь, — это процесс превращения одного состояния вещества в другое. Классический пример — испарение или замерзание воды. Только теперь ученым интересно узнать, как «замерзло» вещество, заполнявшее Вселенную в ее далекой молодости.

«Это не моя идея, но она мне очень нравится: ускоритель для науки — это одновременно и микроскоп, и телескоп. Микроскоп — в силу своей способности показать строение материи на очень маленьких масштабах, а телескоп — потому что чем больше энергия, тем ближе к Большому взрыву. Конечно, достичь самых ранних моментов в жизни Вселенной мы не сможем — там энергии на много порядков больше реально достижимых, но все равно именно ускорители позволяют изучать то, что произошло в далеком прошлом. В гонке за энергией частиц наш институт однажды лидировал с синхрофазотроном на 10 ГэВ, а сейчас первенство принадлежит LHC. Долгое время работал тот принцип, что чем больше энергия, тем больше надежд найти что-то принципиально новое».

Именно повышение энергии частиц и строительство рекордного по этому параметру LHC позволило физикам убедиться в справедливости Стандартной модели. «Стандартная модель на сегодня — это триумф науки, она очень много всего предсказывает и многое объясняет. Далее мы можем двигаться еще дальше, но есть и то, что мы плохо понимаем в физике при меньших энергиях, — та же горячая плотная материя. Для ее описания одной Стандартной модели мало — там нужны дополнительные исследования».

Стандартная модель на сегодня — наиболее общая физическая теория. Она описывает все известные частицы и три фундаментальные силы из четырех, исключая лишь гравитацию. Шесть кварков, бозоны как переносчики взаимодействий, бозон Хиггса как источник массы частиц — это и есть Стандартная модель, которая, несмотря на свою универсальность, не позволяет объяснить все в нашей Вселенной. Физика, описывающая привычный нам макромир, а равно и ряд вопросов из более экстремальных областей, относятся к науке вне Стандартной модели.

Решение задачи о метаморфозах кварк-глюонной материи в начале времен позволит понять, как мешанина кварков и глюонов после самого рождения Вселенной превратилась в привычные нам протоны. С этим процессом сейчас связана загадка асимметрии обычного вещества и антиматерии, поскольку чисто теоретически протон (с электрическим зарядом +1, «собирается» из трех кварков) принципиально не отличается от антипротона (заряд -1, три антикварка). И протоны, и антипротоны должны были получаться примерно в равных долях с последующей аннигиляцией, но в этом случае привычная нам Вселенная просто не получилась бы, все обычные частицы «сократились» бы на свои антиподы, и ничего бы не было. Само по себе наличие материи указывает на какую-то асимметрию при превращении кварк-глюонной плазмы в частицы вроде протонов, и физики пока не знают, в чем дело. Поэтому если вопрос, на который призвана дать ответ NICA, сформулировать максимально просто, то он звучит так: почему мы и окружающий нас мир вообще существует?

Ускорители, конкуренция и сотрудничество

«Нам нужно получить вещество как можно большей плотности. Это значит, что нас не устраивает столкновение двух протонов с очень большой энергией: они дадут смесь кварков и глюонов на очень малое время, а затем все это разлетится — это совсем иная фаза кварк-глюонной материи. Нам нужно сталкивать тяжелые ядра атомов — чем тяжелее, тем лучше — и определенной энергией, от 4 до 11 ГэВ на нуклон, на одну частицу в составе ядра, один протон или нейтрон», — продолжает свой рассказ Кекелидзе.

«Американские физики построили RHIC — релятивистский коллайдер тяжелых ионов. Они получили частицы с энергией 200 ГэВ на нуклон при столкновении ядер золота, первыми сообщили об открытии кварк-глюонной плазмы в 2005 году, но на фазовой диаграмме они оказались слишком высоко и в левой части, — на этом месте я сажусь рисовать схемы, а Кекелидзе продолжает: — Это очень большая энергия при малой барионной плотности; мы и европейский ускоритель FAIR планируем попасть правее и ниже результатов RHIC».

Ускоритель FAIR сейчас строится в Германии. Заявленные исследовательские задачи у него примерно те же — получение горячей плотной материи, и возникает резонный вопрос о том, не получится ли из NICA очередной попытки скопировать некий зарубежный проект. «FAIR — это не коллайдер, а ускоритель с неподвижной мишенью. У него есть свои плюсы и свои минусы: с одной стороны, при попадании пучка ионов в мишень происходит намного больше столкновений, а с другой — детектор у места столкновения может зафиксировать только те частицы, которые полетели вперед, в направлении исходного пучка. Есть хорошая метафора: стрельба по мишени и попытка попасть пулей в пулю. Мы пытаемся попасть пулей в пулю, но зато у нас есть возможность зарегистрировать все продукты реакции, куда бы они ни летели. Для некоторых задач это очень важно, а в некоторых нужно просто получить как можно больше столкновений, так что NICA и FAIR скорее дополняют друг друга, чем конкурируют между собой. Более того, FAIR использует нашу магнитную технологию и наша фабрика магнитов — она здесь, на территории ЛФВЭ — сейчас загружена в том числе их заказами», — отвечает мне на это Кекелидзе.

Детектор на американском коллайдере RHIC в процессе сборки. Во время работы такой снимок сделать не выйдет — все будет закрыто биологической защитой. Тонкая труба в центре — то место, где после монтажа будут сталкиваться частицы. Фото: Brookhaven National Laboratory / CC BY-NC-ND 2.0
Детектор на американском коллайдере RHIC в процессе сборки. Во время работы такой снимок сделать не выйдет — все будет закрыто биологической защитой. Тонкая труба в центре — то место, где после монтажа будут сталкиваться частицы. Фото: Brookhaven National Laboratory / CC BY-NC-ND 2.0

Следующий вопрос — «А почему нельзя просто взять существующие большие коллайдеры — тот же RHIC или LHC — и понизить их энергию так, чтобы попасть в интересующую область?» — тоже получает ответ: «Да, ученые из Брукхэвенской лаборатории (США) предложили проект по понижению энергии на RHIC до 7 ГэВ на нуклон и запросили соответствующее финансирование. Проект принят и, возможно, в следующем году там уже начнутся такие эксперименты. Но проблема заключается в том, что коллайдер, изначально спроектированный на существенно большую энергию, слишком большой и не сможет работать в оптимальном режиме. Вследствие этого у него будет в тысячи раз меньшая светимость, чем у оптимально спроектированной машины, а значит, и в тысячи раз меньшая статистика. Поэтому наиболее интересные задачи, особенно поисковые, вряд ли удастся решить».

Светимость коллайдера не имеет ничего общего со светом или иным излучением. В первом приближении эта величина пропорциональна числу столкновений в секунду внутри площадки заданного размера, и чем она выше, тем больше шансов обнаружить нечто интересное. Сгустки из ядер атомов в массе своей свободно пролетают друг через друга, некоторое небольшое число частиц проходит на небольшом расстоянии, и лишь единицы сталкиваются лоб в лоб, рождая материю с искомыми характеристиками.

***

Таксист, который везет меня к станции, много рассказывает про город, преимущественно делая упор на новые стройки. Где-то это «огромный район, куда всякие программисты приехать должны», а где-то «вот, торчит скелет цеха, еще один хотели построить, да так и не начали». Про коллайдер и жизнь на территории ЛФВЭ водителю, впрочем, известно немного, и уже он сам спрашивает, что за стройка располагается внутри охраняемого периметра и для чего этот коллайдер. Приходится даже развеивать старую страшилку про черные дыры.

— А черные дыры там возникнуть могут или это всё глупости?

— Глупости. Про черные дыры в ускорителях писали в 2008 году, когда собирались Большой адронный коллайдер запускать. Но там много шума наделал пересказ одной теоретической статьи, в которой было действительно сказано про гипотетические черные дыры. Проблема в том, что из той же теории следовало и мгновенное их испарение, да и размер был таким, что подобные черные дыры не то что Землю, они отдельный атом не втянут.

— О, понятно. А то я про это часто слышу! У нас этот коллайдер больше про стройку — знакомые там работают, говорят, что приличные деньги платят.

Слово «коллайдер» вряд ли станет частью чего-то осязаемого и прикладного — его не ждет судьба, скажем, лазера, ставшего из научной экзотики и хайтека повседневным предметом с лотка торговца в электричке. Но в Дубне коллайдер все-таки всегда близко. От взрослых детей, стремящихся разобрать материю на составные части, до того, что принято называть «наукоемким производством», не так уж далеко. По одну сторону забора строят ускоритель и пытаются получить кусочек материи со времен Большого взрыва, по другую сторону делают точные приборы или пишут программы. Несколько набившая оскомину идея о наукоградах и инновациях здесь действительно себя проявляет вживую.

Добавить в закладки
Комментарии
Вам понравилась публикация?
Расскажите, что вы думаете, и мы подберем подходящие материалы

Мамонту некуда возвращаться

Палеонтолог Евгений Мащенко — о мамонтах и перспективах их воссоздания

В конце августа вновь заговорили о воссоздании мамонтов и о том, чтобы заселить их в плейстоценовый парк на территории Якутии. Корреспондент «Чердака» расспросила старшего научного сотрудника Лаборатории млекопитающих Палеонтологического института им. А.А. Борисяка РАН Евгения Мащенко о перспективах воссоздания мамонта, его образе жизни, среде обитания и о том, что в этом году нашли палеонтологи и археологи, отправившись в экспедицию на Новосибирские острова. .
Добавить в закладки
Комментарии

— В конце августа этого года генетик Джордж Черч посетил Якутию и заявил, что на основе выделенной ДНК мамонта собирается создать его гибрид со слоном. Идея создания такого гибрида имеет шанс на успех?

— Господин Черч старается работать с ядерной ДНК, которая все-таки сохраняется в цитоплазме, если сама цитоплазма сохраняется в клетке. Его основная идея — вмонтировать в ДНК современного слона такие кусочки ядерной ДНК. Почему он думает, что эта ДНК будет работать и производить репликацию, я не знаю. Пока еще наши возможности генной инженерии находятся не на том уровне, чтобы заставить такую комбинированную модель работать.

Основная функция ДНК — это считывание определенной информации, которая закодирована, и синтез белка через эту информацию. Если молекула повреждена, вдоль всей цепочки ДНК проходят специальные белки, которые ремонтируют ее, убирают ненужные участки, делают другие или сшивают, если они разорваны. Почему господин Черч думает, что, если даже молекула будет живой и начнет работать, эти белки не будут реагировать на чужую, совершенно постороннюю ДНК, я не знаю.

— Тогда стоит ли вообще проводить эти работы? [ ... ]

Читать полностью

Гугеноты на галерах

Как выглядела и когда произошла первая гуманитарная интервенция в истории

Само понятие и правовые основы гуманитарной интервенции продолжают быть предметом дискуссий, но кроме них исследователей также интересует и историческая сторона вопроса. О том, куда сдвигают новые данные «день рождения» первой гуманитарной интервенции, рассказывает научный журналист Артем Космарский.
Добавить в закладки
Комментарии

Гуманитарная интервенция — вмешательство в дела другого государства для предотвращения массовых убийств, геноцида, нарушения прав человека — стала популярным инструментом международных отношений с конца XIX века. Юристы и дипломаты так и не пришли к единому мнению, ограничивается ли гуманитарная интервенция только использованием вооруженных сил, или это понятие включает все возможные, в том числе мирные средства воздействия. Так или иначе, применение этого орудия всегда вызывало подозрения — в самом ли деле решение о гуманитарной интервенции вызвано искренней заботой об общечеловеческих ценностях и желанием спасти людей от смерти?

Наиболее известные сегодня примеры гуманитарной интервенции — бомбежки Югославии силами НАТО в 1999 году и вмешательство международной коалиции в гражданскую войну в Ливии. Как гуманитарную интервенцию можно классифицировать и российскую операцию по «принуждению к миру» Грузии в 2008 году, и бомбардировку Сирии силами Франции, США и Великобритании в апреле этого года.

Но как родилась сама идея того, что возможно вмешиваться в дела суверенного государства (и даже вводить туда войска) для защиты его же граждан от некоторой универсальной несправедливости? Обычно историки связывают первые гуманитарные интервенции со «внешнеевропейской» политикой XIX века. «Зверства» властей Османской империи при подавлении мятежей христианских меньшинств становились поводом для вмешательства европейских держав, начиная с войны греков за независимость в 1820-е годы. Дальше, в 1860-е годы, даже безо всяких государственных репрессий, при внутреннем конфликте между христианами и друзами в Ливане, Франция, Британия и Россия заставили ливанского султана впустить многотысячный европейский корпус в страну для наведения порядка.

Теперь же историк Кэтрин Арнольд из Мемфисского университета (США) отодвинула «день рождения» гуманитарной интервенции. Ее исследование опубликовано в последнем номере журнала The English Historical Review, старейшем историческом журнале англоязычного мира. Опираясь на многочисленные памфлеты, письма и трактаты, Арнольд доказывает, что возможность влиять на внутреннюю политику других государств, исходя из общечеловеческих ценностей, была впервые продемонстрирована в конце XVII века. [ ... ]

Читать полностью

Древние окаменелости в метро

Московский метрополитен — настоящий парк юрского периода. В колоннах вестибюлей, если внимательно их рассматривать, можно увидеть окаменелые останки древних организмов, живших в морях много миллионов лет назад. О том, как разглядеть древние окаменелости в метро и где их искать, рассказывает Жанна Антипушина, старший научный сотрудник Государственного биологического музея им. Тимирязева.
Добавить в закладки
Комментарии

Жанна АНТИПУШИНА, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник Государственного биологического музея имени К.А. Тимирязева:

В нашем музее представлены все основные направления биологии. И конечно, научная работа у нас тоже ведётся по самым разным направлениям. Палеонтология является одним из самых приоритетных направлений. История прошлого нашей Земли интересует наших посетителей и людей, далёких от науки.

На самом деле, наука гораздо ближе к нам, чем кажется. Каждый из нас наверняка хотел бы прокатиться на машине времени, оказаться в далёком прошлом и своими глазами увидеть древних обитателей нашей планеты. И каждый раз, когда москвичи спускаются в метро, они на такой машине времени переносятся на много-много миллионов лет назад — например, в юрский период. «Причём здесь московское метро и юрский период?» - спросите вы. А мы провели специальные исследования! На самом деле, многие станции Московского метрополитена облицованы мрамором и мраморизованными известняками из самых разных месторождений. Мрамор образуется из раковин древних морских обитателей, живших много миллионов лет назад. Условия менялись, моря высыхали, остатки морских обитателей превращались в известняк, а затем под действием температуры, давления и многих других факторов он превращался в мрамор. В настоящем мраморе остатки древних животных практически невидны и неразличимы — ведь они перетёрты и спрессованы в единую однородную массу. Но если процесс превращения известняка в мрамор остановится на промежуточной стадии, то появляется очень интересный материал. Его называют мраморизованным известняком или «ложным мрамором». Это уже не известняк — он гораздо более прочный, хорошо режется, — но ещё и не мрамор. В такой промежуточной форме сохраняются отдельные раковины древних морских животных. [ ... ]

Читать полностью