Текст уведомления здесь

Наполеона в России побеждали по Ньютону

Свежее историческое исследование утверждает, что русская армия в 1812 году действовала согласно немецкой «военной физике»

Эпоха наполеоновских войн славна великими сражениями, вошедшими в учебники истории, и тем более поразителен факт того, что французская армия потерпела крах в результате исключительно оборонительной кампании 1812 года. До сих пор не утихают споры о том, отступала ли русская армия до Москвы по плану, или в результате случайных решений по ходу кампании, или вообще никакого умного замысла тут не было, а сгубила Наполеона только русская зима. Новое историческое исследование доказывает, что замысел все-таки был, причем не просто умный, а новаторский, и придумали его пруссаки, впечатленные Ньютоном.
Добавить в закладки
Комментарии

Историк Артур Куле из Берлинского университета имени Гумбольдта, недавно выступивший на страницах журнала War and Society, попытался доказать, что кампания 1812 года, в ходе которой русская армия только отступала вглубь страны, шла не случайно, а в контексте авангардной военной мысли того времени. Куле полагает, что российская армия действовала согласно разработанному еще в 1810 году плану немецких офицеров — Людвига фон Вольцогена и Карла Людвига Августа Фуля. А интеллектуальные истоки их плана, доказывает историк, вообще стоит искать в ньютоновской физике.

В октябре 1809 года Людвиг фон Вольцоген, прусский офицер на русской службе, составил «Меморандум относительно Наполеона и способа вести войну против него», который был передан князю Волконскому 22 августа 1810 года. Князь представил его Александру I, на которого документ произвел глубокое впечатление. Главная идея Вольцогена — вообще не вступать ни в какие сражения — кажется тем более удивительной, что она возникла в самый разгар наполеоновских войн — эпоху классических баталий и решающих сражений, вошедших во все учебники военного дела.

О ходе кампании 1812 года подробно — в спецпроекте ТАСС «Когда пришел Наполеон»

Но корни плана Вольцогена и в конечном счете корни победы русской армии над Наполеоном лежат в интеллектуально насыщенных дискуссиях немецких военных теоретиков, к которым вслед за Толстым, Сталиным и Бондарчуком в России обычно принято относиться иронически. Более того, главный вдохновитель тактики отступления вглубь страны и ухода от генерального сражения, которого так хотел французский император, кончил свои дни в прусской тюрьме, куда его посадили по приказу русского царя.

Пацифистская физика войны

Научная, точнее «физическая», теория войны отталкивается от работ убежденного пацифиста Георга Генриха фон Беренхорста, бывшего адъютантом Фридриха Великого. В ужасе от кровопролития Семилетней войны, а потом от Французской революции, в которой он видел следствие бесконечных вооруженных конфликтов, которые приводят к банкротству государств и бунтам, Беренхорст призывал создать научный метод оценки сил государств — сформулировать простые правила, которые позволили бы избежать бессмысленной траты ресурсов на сражения.

Откликнулся на этот призыв другой прусский офицер — Генрих Дитрих фон Бюлов. Вдохновленный ньютоновской физикой, Бюлов полагал, что, как и тела в пространстве, государства притягивают друг к другу их ресурсы, и эти же ресурсы сообщают государствам-телам определенную инерцию. Они не сталкиваются друг с другом из-за того, что зависят от своих средств существования и путей снабжения, и взаимодействие армий и государств, равновесие сил можно рассчитать так же, как и орбиты планет Солнечной системы. Сражение не венец и не суть войны, а лишь нежелательный побочный эффект динамической системы центробежных и центростремительных движений, нацеленных на сохранение собственных линий снабжения.

«Если генералу приходится вступать в бой, этому предшествовала какая-то ошибка», ошибка, вызванная непониманием динамики сил, стоящих за отношениями армий и государств, писал Бюлов в своем трактате «Дух новейшей военной системы». Он верил в возможность вечного мира, потому что любую страну можно оборонять, уклоняясь от боя с захватчиком и заставляя его подвергать риску собственные линии коммуникации и снабжения. Вместо сражений армиям достаточно маневрировать, опираясь на собственные ресурсы, пока чисто экономический расчет не определит, у какой стороны больше возможностей оказывать давление на другую.

«Благодаря огромным масштабам [современных армий], рано или поздно массы или количество материалов военного назначения, к которым относятся как люди, так и вещи, сделают неизбежным решение, так как военное присутствие людей основывается на вещах. Таким образом, возможно рассчитать исход [войны]… Война все больше становится арифметической проблемой, которую следует решать посредством алгебраических формул. Война все больше становится механической и, подобно силе притяжения планетных тел, военное равновесие армии, определяемое естественными границами… может быть точно рассчитано», — утверждал Бюлов.

Такие идеи в Пруссии встретили, мягко говоря, с недоумением. В консервативном, монархическом и милитаристском обществе Бюлов сам по себе был аутсайдером — он уволился из армии в 23 года в чине корнета, восторгался республиканскими идеалами и американской революцией, уехал в Североамериканские штаты, но потерял там все деньги на рискованном бизнесе и вернулся домой, вынужденный зарабатывать себе на жизнь пером. В 1806 году он открыто советовал королю придерживаться «бесстрастного нейтралитета» относительно Франции, предупреждая, что в противном случае страну ждет полный разгром, что вскоре и произошло в битве при Йене и Ауэрштедте. За это пророчество прусский король посадил Бюлова под арест. А потом и вовсе выдал русским, которые за выпады в адрес Кутузова и его роли при Аустерлице (провальной, по мнению Бюлова) также приговорили Бюлова к заключению в Рижской крепости, где он и умер в 1807 году.

Танец с Наполеоном

В свете этого удивительно, что идеи опального изгоя, наказанного и прусской, и российской властью, дошли до Александра I. А виноват в этом был Людвиг фон Вольцоген, близкий царю теоретик военного дела. Вольцоген, хотя и вырос вдали от Пруссии, также пропитался «ньютоновской» парадигмой Бюлова: он учился в одном из главных «рассадников» просвещения в Германии — военной академии герцога Вюртембергского в Штутгарте. Закончив академию, Вольцоген поступил на прусскую службу и активно участвовал в дискуссиях о военном деле. Тогда же, в самом начале XIX века, он и познакомился с трудами Беренхорста. В то же время, когда Бюлов умирал в русской тюрьме, Вольцоген перешел на службу русскому императору майором по квартирмейстерской части. Попал он в Россию как протеже генерал-майора прусского генерального штаба Карла Людвига Августа Фуля, добровольно перешедшего на русскую службу вскоре после катастрофического поражения его родины при Йене. А Фуль, согласно нескольким источникам, был хорошо знаком с теорией Бюлова и уважал ее.

Карл Людвиг Август Фуль (слева) и Людвиг фон Вольцоген (слева)

Карл Людвиг Август Фуль (слева) и Людвиг фон Вольцоген (справа)

Итак, в октябре 1809 года Вольцоген пишет свой «Меморандум».

Если Наполеон решит напасть на Россию, «правилом номер один» должен стать уход от сражений с ним. «За великим человеком стоит искусство; таким образом, противостоять ему нужно с помощью науки».

Война, писал офицер, представляет собой динамическую систему, которая стремится к равновесию, опираясь на два основных принципа: центробежное отступление до любого предела, необходимого для прикрытия собственных ресурсов, и центростремительное наступление против линий снабжения противника, которые становятся уязвимы в ходе наступательных действий. Победителем окажется тот, кто в конце сохранит свою — и тут в «Меморандуме» всплывает язык «ньютонианца» Белова — оперативную базу (Operationsbasis), то есть источник ресурсов. И для ее сохранения сражения не нужны. Двум русским армиям, писал Вольцоген, нужно подготовить линии отступления и двигаться по ним в разные стороны, увлекая за собой Наполеона, заинтересованного в решающем сражении. Одновременно этим армиям следует организовывать контратаки против линий снабжения французов.

Этот текст, утверждает историк Куле, опровергает популярное мнение, будто Фуль и Вольцоген хотели запереть русскую армию в Дрисском лагере или другой крепости. Ни один из выбранных укрепленных пунктов не должен стать конечной точкой отступления — только временной остановкой. Все крепости стоит оставлять в нужное время, пока противник их не окружил и не отрезал от остальной армии. Речь шла об «оборонительной системе», позволяющей динамически реагировать на действия врага. Вольцоген допускал, что применение его системы — как танец — может довести и до «противоположной границы нашей страны».

О.А. Авакимян «1812 год». © Министерство обороны Российской Федерации

О.А. Авакимян «1812 год». © Министерство обороны Российской Федерации

Вскоре после подачи меморандума царь сделал Вольцогена своим флигель-адъютантом (в январе 1811 года) и официально поручил продолжить свои научные изыскания вместе с Фулем, в доме которого Вольцоген жил в Санкт-Петербурге. В том же году офицер был направлен в инспекционную поездку по России, с целью поиска наилучших линий отступления. Как пишет Куле, неясно, кто больше вложил усилий в итоговый план — Фуль или Вольцоген, так как план Фуля не сохранился в бумагах российского генерального штаба и остался только меморандум (опубликованный в виде приложения к воспоминаниям Вольцогена, вышедшим в 1851 году). Также неясно, какую роль в составлении и принятии итогового оперативного плана кампании сыграл военный министр Барклай де Толли. Однако, по мнению Куле, многочисленные отсылки к идеям Бюлова в меморандуме указывают на прусскую «генеалогию» документа, а сходство реального поведения русских армий в 1812 году с концепцией «оборонительной системы» позволяет утверждать, что царь и Барклай взяли на вооружение именно план Фуля — Вольцогена.

«Творчески переработанная Л. Вольцогеном теория ведения войны легла в основу одного из четырех десятков планов войны с Наполеоном, выявленных на данный момент, — комментирует исследование немецкого исследователя военный историк Илья Ульянов. — После получения от русской разведки достоверных известий о численности войск Великой армии актуальными остались лишь планы, так или иначе связанные с отступлением в глубь территории империи, с ослаблением неприятеля и с накапливанием резервов. В жертву стратегическим замыслам русское командование приносило планы тактических успехов: сам Александр I был готов при необходимости отдать врагу столицу, но ни при каких условиях не прекращать войну. В этой стратегии можно найти и отголоски планов Вольцогена. Сам военный теоретик достаточно верно понимал общий ход боевых действий: на военном совете в Дриссе он первым предложил отказаться от обороны пресловутого лагеря и продолжить отступление. Так или иначе, Вольцоген внес свой вклад в подготовку империи к смертельному противостоянию с сильнейшим противником и уже поэтому заслуживает более подробного внимания историков».

Причины забвения

Наверное, у читателя уже возник вопрос: если прусские теоретики военной «физики» настолько сильно способствовали победе русской армии над Наполеоном, почему об этом мало кто знает и эта интерпретация кампании 1812 года не вошла в учебники? Куле находит этому несколько причин.

Во-первых, за Фулем закрепилась репутация человека, придумавшего лишь план отступить и обороняться из Дрисского укрепленного лагеря. Отчасти, пишет Куле, это связано со скрытностью Александра I, который вообще не очень-то стремился показывать генералам свои оперативные планы. В 1812 году эту скрытность могло усилить сознательное «контрразведывательное» желание ввести в заблуждение противника, убедив Наполеона, будто российский император собирается дать французам генеральное сражение на западе России в Дрисском лагере. Куле приводит воспоминания прусского генерала фон Муффлинга, посетившего Фуля в Гааге в 1819 году и расспросившего его о кампании 1812 года. «Фуль принял меня дружески и зачитал мне свой оперативный план кампании 1812 года… В первой части описывался Дрисский лагерь, а дальше определялись дальнейшие этапы отступления до улиц Москвы… Император полностью одобрил план, но официально объявил лишь о первом отрезке пути, требуя полной секретности относительно дальнейших шагов. Таким образом, он [Фуль] лишился всех средств защищать свой план от критики других [русских] генералов».

Увы, сам оперативный план не сохранился в письменном виде (в отличие от меморандума 1809 года). Так что предельная секретность сыграла с Фулем и Вольцогеном плохую штуку: за ними закрепилась репутация «немцев-доктринеров», родивших только глупую идею отступать до ближайшей крепости или укрепленного лагеря на западе России (Рига, Киев, Дрисса или Бобруйск) и окопаться там. По мнению Куле, меморандум Вольцогена, написанный в бытность того подчиненным Фуля, к сожалению, остается единственным документом, по которому возможно реконструировать план Александра I на войну с Наполеоном.

Во-вторых, царь, Барклай де Толли, Фуль и Вольцоген отлично понимали, что их план имеет один важный недостаток — он выглядит как бесславное отступление. Бюловская концепция идет вразрез с «естественным» желанием военных дать бой интервенту.

И реальная история кампании 1812 года, когда приказы отступать вызывали ропот и даже открытый протест среди русских офицеров, наглядно иллюстрирует опасения «четверки». В итоге царю пришлось пойти на компромисс — снять Барклая и передать верховное командование Кутузову. Бородинское сражение — «эта мощная катастрофа», по словам Вольцогена, — произошло вопреки плану, оно стало уступкой старому методу ведения войны. Такое несовпадение репутации Бородина — «славный день» в исторической памяти россиян против ненужной бойни с сомнительным исходом, за которой последовало возвращение к победоносной стратегии изматывающего отступления, — тоже сыграло свою роль в забвении плана Фуля — Вольцогена.

В-третьих, пруссаков-советников недолюбливали в русской армии (что вполне логично: какие-то иностранцы не дают разбить супостата по-суворовски). «Подполковник Вольцоген… считался ближайшим советником Барклая, что ярко подчеркивала чужеродность последнего… Я слышал, как офицер, возвращавшийся из ставки Барклая, жаловался, что Вольцоген сидел в углу комнаты подобно жирному ядовитому пауку… Его суеверно считали злым духом, который приносит несчастье командованию армии», — писал в своих воспоминаниях Клаузевиц. Отсюда недалеко уже и до сатирического изображения Вольцогена в «Войне и мире» — в образе паникующего «всепропальщика» при мудром у Бондарчука (и даосски-отсутствующем у Толстого) Кутузове. Офицер, кстати, не отвечал русским взаимностью и не раз хвалил армию и ее доблесть, проявленную при Бородино.

Сцена доклада Вольцогена Кутузову в ходе Бородинского сражения. Из к\ф «Война и мир» (1967), реж. Сергей Бондарчук

Наконец, свою роль сыграл авторитет великого военного теоретика фон Клаузевица, лично участвовавшего в событиях 1812 года. Он был абсолютно убежден, что кампания развивалась хаотично, отступление русской армии произошло по воле случая и никакого плана и системы, кроме сиюминутных тактических соображений, за уходом вглубь России не стояло. Эта точка зрения воспроизводится и в самых новых исторических работах, например в «Фатальном марше на Москву» Адама Замойского: «Отступление в Россию не являлось каким-то серьезным предметом для обсуждения, коль скоро страна располагала многочисленной и хорошо снаряженной армией, стоявшей в обороне на собственных рубежах, и ни Барклай, ни Александр, ни кто угодно другой из русских генералов на тот момент не предполагал брать за основу стратегию отступления. Она стала бы политически неприемлемой и абсурдной с военной точки зрения».

Добавить в закладки
Комментарии
Вам понравилась публикация?
Расскажите, что вы думаете, и мы подберем подходящие материалы

Космический огород, светящиеся бактерии и пешеходное движение

Какие еще разработки ведутся в Красноярском научном центре и СФУ

Как учатся выращивать растения и утилизировать отходы для будущих марсианских и лунных баз, как работает процесс определения загрязняющих веществ в воде с помощью светящихся бактерий, для чего нужно моделирование пешеходного движения? «Чердак» побывал в лабораториях Красноярского научного центра СО РАН и Сибирского федерального университета и узнал, какие там сейчас ведутся разработки и исследования.
Добавить в закладки
Комментарии

Сергей ТРИФОНОВ, научный сотрудник лаборатории управления биосинтезом фототрофов Института биофизики Красноярского научного центра СО РАН:

— В нашей лаборатории мы работаем под руководством Тихомирова Александра Аполлинарьевича и занимаемся проблемами создания круговоротных массообменных процессов в замкнутых искусственных экосистемах. Зачем это нужно? 

Это работы на дальнюю, далекую перспективу, когда будут работать автономные марсианские и лунные базы с людьми на их борту. Перед вами представлена установка, с которой мы работаем в рамках гранта, выигранного в Российском научном фонде. Суть работы заключается в том, чтобы создать уменьшенную физическую модель такой будущей космической базы («космической оранжереи»). Т.е. мы в герметичных камерах выращиваем высшие растения и подаем в эти камеры продукты, полученные различными разрабатываемыми нами способами. В частности, это физико-химический способ (сжигание отходов перекиси водорода) и биологический способ (компостирование растительных отходов с помощью калифорнийских червей и специальной микрофлоры). Т.е. мы в этих камерах выращиваем растения, подаем туда эти минерализованные продукты переработки отходов, подаем туда газ, который выделяется после утилизации данных отходов, и смотрим, как растения себя чувствуют в таких условиях. Т.е. пытаемся понять, нужно ли нам еще каким-либо образом дорабатывать разрабатываемые нами системы и методы утилизации отходов. [ ... ]

Читать полностью

Попробуй спеть мертвую песню

Как и зачем лингвисты восстанавливают звучание клинописных стихов

Из шумер в греки: кто научил Гомера сочинять стихи? Ученые из Института языкознания вместе с коллегами из Института русского языка, МГУ и Вышки пробуют восстановить звучание стихотворной речи на шумерском, аккадском и хеттском, читая клинописные тексты второго тысячелетия до нашей эры.
Добавить в закладки
Комментарии

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос…» — так или как-то похоже начинал в гомеровские времена какой-нибудь сказитель свое повествование о войнах и странствованиях. Что заставляло его переходить на поэтический язык? Почему нельзя было проще — что-то вроде «Рано утром молодая Эос с пурпурными перстами встала из мрака»? Почти любой древний эпос в основном представляет собой стихи, и не случайно. Стихотворная форма: ритм, рифма, поэтические формулы — была необходима при устной передаче длинных текстов. Зачем? Да просто потому, что иначе человеку — сказителю — трудно запомнить большие объемы текста. Попробуйте выучить наизусть «Войну и мир» и согласитесь, что «Евгения Онегина» учить значительно проще.

Кроме этого, древний эпос еще и часто складывался из отдельных частей-сюжетов, которые в более раннюю эпоху могли существовать как отдельные истории с теми же или иными героями. Такие истории как будто склеивали в единый длинный рассказ. Это тоже вызвано условиями, продиктованными необходимостью устной передачи: из относительно независимых сюжетов складываются строительные блоки длинного повествования, которые передаются из поколения в поколение и запоминаются благодаря ритмизованным структурам и формулам. Склеить разнородные блоки можно с помощью одинаковых зачинов, одинаковых героев, одинакового ритма речи, строения сюжета. Так и устроены древние сказания, которые читали нараспев или, может быть, даже пели «древние старцы», один из которых нам известен под именем Гомера.

При этом гомеровский эпос, да и в целом древнегреческая поэзия, устроены довольно сложно. Очевидно, что этой традиции предшествовала большая предыдущая культурная традиция, идущая из обширного, единого в культурном отношении региона — древнего Ближнего Востока и Малой Азии II тыс. до нашей эры, времени позднего бронзового века, времени великих царств древности, времени, предшествовавшего «темным векам» начала I тыс. до н.э., когда рушились эти самые великие царства и начиналась куда более знакомая нам цивилизация, описанная в Библии и древнегреческой литературе.

Итак, чтобы быть услышанным и усвоенным последующими поколениями, эпос дописьменной эпохи должен быть поэтическим — изложенным так, чтобы при произнесении вслух возникал некий ритм, и построенным из «строительных блоков» отдельных сюжетов. Именно такими, вероятно, были сказания, сложенные в Месопотамии и зафиксированные в первых письменностях мира, на шумерском и аккадском языках, в третьем и втором тысячелетиях до нашей эры. Например, эпос о Гильгамеше собрали из шумерских сказаний аккадцы где-то в XVIII веке до нашей эры. Достоверно известно, что в те времена уже была музыка, под которую пели песни; в шумерском языке есть слова, обозначавшие песни; найдены клинописные таблички, записи которых, вероятно, позволяют реконструировать звучание шумерской и аккадской музыки; в археологических раскопках, в частности в раскопках города Ур, обнаружены лиры, а энтузиасты даже пытаются делать их копии и играть музыку, которая звучала четыре с половиной тысячи лет назад — до строительства египетских пирамид и Стоунхеджа. Безусловно, традиция напевного повествования под лиру была известна по всему Ближнему Востоку еще 5 тысяч лет назад. [ ... ]

Читать полностью

Апокалипсис послезавтра

Какие климатические беды пророчит новый доклад МГЭИК и что делать, чтобы их пережить

Межправительственная группа экспертов по изменению климата (IPCC, МГЭИК) 8 октября опубликовала специальный доклад о том, как повлияет на нашу жизнь глобальное потепление на 1,5 градуса и что человечество может сделать, чтобы ничего хуже этого с нами не случилось. «Чердак» изучил доклад и поговорил с несколькими российскими экспертами о том, что в нем говорится и как это понимать.
Добавить в закладки
Комментарии

Вообще, МГЭИК — это орган ООН для оценки состояния научных знаний, связанных с изменением климата. Комиссия оценивает изменение климата, возможные последствия и описывает стратегии реагирования на вызовы, которые ставит перед человечеством глобальное потепление, и в 2007 году получила за это Нобелевскую премию мира.

Подготовить и выпустить в конце 2018 года специальный доклад о последствиях глобального потепления на 1,5 градуса экспертам поручили страны — участницы Парижского соглашения по климату, подписанного в 2015 году.

«Когда принимали Парижское соглашение, — отвечает Сергей Семенов, научный руководитель Института глобального климата и экологии имени академика Ю.А. Израэля и представитель России в МГЭИК, — некоторые страны настаивали, чтобы была указана более жесткая норма, не более 1,5 градуса. Но поскольку в конце 2015 года консенсуса не было достигнуто, было решено запросить научную группу МГЭИК, чтобы она сделала доклад о том, какие последствия будут, если не ограничить [потепление] 1,5 градуса, а оставить 2; какие выгоды будут, если ограничить до 1,5 градуса; возможно ли это сделать технологически, и так далее. МГЭИК выполнил свою задачу — представил доклад. Дальнейшее за политиками — они будут решать, стоит ли ограничивать, что стоит сделать».

Над докладом работали более 200 человек со всего мира, в том числе трое из России: Анастасия Ревокатова из Института географии РАН, Борис Шерстюков из Всероссийского научно-исследовательского института гидрометеорологической информации — Мирового центра данных и Вероника Гинзбург из Института глобального климата и экологии имени академика Ю.А. Израэля. Авторы проанализировали более 6000 научных материалов. [ ... ]

Читать полностью