Текст уведомления здесь

Эпсилон как мерило языковой эволюции

Почему в английском нет рода, а в русском — глагола «стражду», и как меняются языки

В мае читатели «Чердака» участвовали в настоящем научном эксперименте и учили язык далекой планеты Эпсилон. Теперь один из авторов опыта, лингвист Александр Бердичевский рассказывает, в чем его суть и как результаты связаны с тем, что в английском языке (да и в русском тоже) становится меньше неправильных глаголов, и в целом языки упрощаются.
Добавить в закладки
Комментарии
— Что происходило в эксперименте?

— Инопланетное существо обучало прилетевшего к нему землянина своему языку. Оно показывало картинки с изображением разных представителей эпсилонской фауны и сообщало, как они называются.
Все эпсилонские языки — на самом деле, их было десять — простые и устроены одинаково. На Эпсилоне есть два животных, с которыми могут происходить три разных действия: они разваливаются на части, у них вырастают рога и, наконец, они улетают на реактивном облаке. Животные встречаются по одному или ходят стадами. Все многообразие эпсилонской фауны описывается двумя существительными и тремя глаголами.

В языках, которые мы заложили в эксперимент, есть минимальная грамматика. Множественное число выражается окончанием, кроме того, грамматически выражается род: глаголы, описывающие круглого зверя, имеют одно окончание, а квадратного — другое.

Вся эпсилонская фауна и названия ее представителей в одном из вариантов языка


Инопланетный друг показывал землянам картинки и время от времени проверял, как усваивается материал. Промежуточные тесты нужны были только для тренировки и никак не оценивались, а вот в конце каждый получал два итоговых теста. В первом участнику показывалось слово или фраза, и он должен был выбрать подходящую картинку. Именно этот тест служил основой для награды — кстати, мы все еще ищем победителя. Картинки выбирались так, чтобы ответить верно было максимально трудно: к единственному правильному рисунку подбиралось несколько максимально на него похожих.

Последний тест был самым главным: участнику показывали все 16 картинок, которые покрывали все возможные варианты существ, и их надо было назвать — так, как запомнил участник. Все ответы записывались, и следующий человек получал от инопланетного существа не те слова, которые мы заложили изначально, а то, что ответил предыдущий участник в последнем тесте. То, что ответил второй, передавалось третьему, то, что ответил третий — четвертому и так далее до десятого поколения.

— И зачем все это нужно?

— Приключения эпсилонского языка — это очень примитивная модель передачи реальных языков из поколения в поколение: если носители выучивают язык не полностью, они передают его потомкам в измененном виде. Такая модель называется моделью итерированного обучения. Ее придумали еще в первой половине XX века, но в последние лет восемь она стала особенно популярна для моделирования языковых изменений.

Несмотря на свою простоту и некоторую условность, модель позволяет узнать многое о том, как меняется язык, когда его кто-то выучивает: грубо говоря, как он приспосабливается к тому, чтобы стать максимально выучиваемым. Лингвисты сегодня предполагают, что язык, передаваясь из поколения в поколение, эволюционирует и приспосабливается к факторам среды. Итеративная модель позволяет уловить некоторые такие факторы.

Эволюция языка неразрывно связана с его сложностью. Долгое время среди лингвистов был консенсус, что все языки одинаково сложны. Под этим лозунгом прошла большая часть XX века. Но последние лет двадцать все больше лингвистов приходит к выводу, что эта аксиома неверна, и языки очень сильно различаются по сложности. В первую очередь, мы говорим о морфологической сложности, то есть словоизменении. Есть разные теории, объясняющие, почему одни языки сложнее других, но все их можно свести к одной: сложность языка во многом зависит от ряда социальных факторов.

— Каких именно?

— Один из таких факторов — размер популяции, а именно количество людей, которые говорят на этом языке. Чем их больше, тем язык проще. Второй фактор — интенсивность контактов с носителями других языков. Другими словами, сколько человек учит этот язык не так, как учат язык дети с рождения, а так, как это делают взрослые с их ограниченными возможностями к обучению.

По-английски людей, для которых выученный язык не родной, называют L2-спикерами. Носителей языка зовут L1-спикерами. Чем больше L2-спикеров, тем выше вероятность, что язык будет проще, потому что взрослый обычно не может освоить язык до конца. У людей есть врожденная склонность регуляризовать, упрощать, и они «избавляются» от избыточно сложных или нерегулярных грамматических и морфологических правил в неродном языке.

За несколько столетий некоторые языки упростились настолько, что современные носители не понимают текстов, написанных на старом «варианте» языка. Фото: khrawling/flickr


— Есть какие-то примеры, как это происходит?

— Типичный пример — регуляризация английских неправильных глаголов. Особенно это касается редких глаголов, которые человек почти никогда не слышит в обычной жизни. Вряд ли кто-то помнит, что, например, глагол wed (женить) в прошедшем времени останется wed. Вместо этого человек скажет wedded, применив стандартное правило. С русскими глаголами происходит то же самое: изначально глагол «страдать» в настоящем времени от первого лица выглядел как «стражду» или «стражу», но сегодня все говорят «страдаю». Потому что в русском много глаголов, которые дают именно такую форму, например «читаю», «глотаю» и так далее.

— Как L2-спикеры, то есть иностранцы, могут изменять язык?

— Очень просто: нередко L2-спикеров много, и они активно вовлечены в жизнь общества: эмигранты, которые приехали в страну, жители страны, которую завоевали и ассимилировали, и так далее. В этом случае L2-спикеры вполне могут влиять на язык. Точный механизм влияния не вполне ясен. Есть версия, что новые поколения носителей наряду с правильной речью родителей слышат речь L2-спикеров и усваивают упрощенные варианты слов. Другая версия предполагает, что L1-спикеры, подстраиваясь под L2, стараются говорить с ними чуть-чуть проще. Например, если у одного и того же слова есть регулярный и нерегулярный варианты, то, говоря с L2, носители выберут регулярный вариант.

Есть еще третий фактор, который влияет на сложность языка, — теснота социальных связей. Чем интенсивнее контакты людей друг с другом, их частота и стабильность, тем выше вероятность, что язык будет сложнее и почти не будет меняться. Сравните, например, язык маленького горного аула, где живет три тысячи человек, которые друг друга знают, и язык современного индустриального общества, где люди своих родителей по 10 лет не видят — все время переезжают. В большом городе контакты с другими людьми куда менее постоянны, хотя и более разнообразны.

Языки племен, которые почти никогда не контактируют с внешним миром, со временем не упрощаются или становятся сложнее. При этом, общаясь с туристами, аборигены стараются говорить проще. Фото: meunierd/shutterstock


Поэтому популярные мировые языки — например, английский, французский, русский, немецкий — постепенно упрощаются. Если полторы тысячи лет назад предок современного английского был довольно сложным, то сегодня у него почти не осталось морфологии: рода нет, изменения по лицам и по числам почти нет. Есть время у глагола, число у существительного, ограниченное число исключений и там, и там — это, по большому счету, все. При этом большинство языков мира — малые, на них говорят лишь несколько тысяч или сотен человек, и для многих языков число носителей быстро уменьшается. Вот таким языкам свойственно оставаться сложными и даже накапливать сложность.

Как общение с эпсилонским пришельцем связано с влиянием иностранцев на сложность языка?
Напрямую: в нашем эксперименте мы как раз и проверяли, действительно ли языки избавляются от избыточной сложности под влиянием L2-спикеров. Мы заложили в эпсилонский язык два грамматических правила: одно про число, одно про род. Если число необходимо, чтобы отличать много существ от одного, то род не нужен ни за чем. Род часто встречается в языках мира, в том числе в русском, но при этом он, как правило, избыточен. Если, как в английском языке, род исчезнет, то без него можно прекрасно передать всю ту же информацию.

Участники случайным образом разделялись на две группы: L1- и L2-спикеры. Первые должны были освоить язык идеально: они учили его в течение шести раундов, то есть все стимулы им показывали шесть раз. Наши пилотные эксперименты показали, что этого достаточно, чтобы выучить язык в совершенстве. И действительно, мы получили много комментариев, что уже после третьего раунда становится очень скучно. L2-спикерам на обучение давалось только три раунда: это чуть меньше, чем нужно, чтобы усвоить все.

— Каким образом L2-спикеры, то есть иностранцы, контактировали с «коренными» эпсилонцми?

— В обеих группах было по 10 «поколений». В одной десятке цепочек все поколения были L1 — такие цепочки мы назвали «нормальными». А в других десяти цепочках три поколения — второе, третье и четвертое — были L2. Это «сломанные» цепочки. То есть наша модель предполагала, что эпсилонский язык вступил в контакт с другим языком: например, эпсилонцы завоевали другую планету, подчинили себе несколько миллионов иноязычного населения и заставили учить свой язык, основательно с захваченными перемешавшись.

— Этакий аналог СССР.

— Примерно так. Мы предполагали, что в «сломанных» цепочках в последнем поколении морфология языка будет в среднем проще, чем в нормальных цепочках. Более того, мы предсказывали, что в сломанных утратится род как избыточная сложность. Так и вышло: ни одна из сломанных цепочек не сохранила род в первоначальном состоянии. Среди нормальных его полностью сохранили две из десяти. Чтобы понять, действительно ли языки усложнились, мы разработали специальную меру сложности. Применив ее к эволюционировавшему эпсилонскому, мы выяснили, что к десятому поколению сложность уменьшилась и в нормальных, и в сломанных цепочках, но в сломанных заметно сильнее.

За десять поколений сложность упала и в нормальных, и в сломанных цепочках. Контакт с «иностранцами» — L2-спикерами — был во 2-м, 3-м и 4-м поколениях. По не до конца ясным причинам максимальное падение сложности произошло уже после контакта


— Почему в нормальных сложность тоже уменьшилась?

— Мы никак не ожидали, что сложность нормальных цепочек уменьшится: исходя из гипотезы, на которую мы опираемся, она должна оставаться постоянной или даже нарастать. Возможно, нормальные цепочки становятся менее сложными из-за того, что среди обучающихся всегда найдется тот, кто что-то не выучит: отвлекся, случайно ошибся или просто рассеянный. И один такой не справившийся «заваливает» всю цепочку: все, кто идут за ним, учат язык уже с ошибкой.

— Эксперимент показал еще что-нибудь неожиданное?

— Да. Сложность сломанных цепочек падала не так, как мы ожидали: пик падения пришелся не на поколения контакта, а на следующие пару поколений. С чем это связано, мы пока понимаем не до конца. Видимо, дело в том, что L2-спикеры плохо выучивают грамматику (например, после них пропадает род), но зато вводят много разных форм для одних и тех же слов, которые повышают меру сложности языка. Постконтактные L1-спикеры эту абсолютно ненужную и, более того, мешающую, вариативность потихоньку регуляризуют. Точно так же, как в английском языке со временем регуляризуются неправильные глаголы. Хотя тут возникает большой вопрос: действительно ли в реальности происходит именно так, как произошло у нас? Пока лингвистических данных недостаточно для уверенного ответа. А вопрос, в общем, довольно важный. Если наша модель корректна, а теория, на которую мы опираемся, в целом верна, то можно ожидать, что в будущем, в условиях возрастающей глобализации, языки мира будут скорее упрощаться, чем наоборот.

Авторы эксперимента:
— Александр Бердичевский, Университет Тромсё — Норвежский арктический университет,
— Артур Семенюк (Калифорнийский университет в Сан-Диего).
Добавить в закладки
Комментарии
Вам понравилась публикация?
Расскажите, что вы думаете, и мы подберем подходящие материалы