Текст уведомления здесь

У машины нет первого автора

Социологи выяснили, почему «бизнесовая» логика помогает стартапам и вредит академическим ученым

Как ученые справляются с тем, чтобы блюсти жесткую отчетность и при том занимаются научным поиском, результаты которого не так просто предсказать, в каких временных горизонтах живут и в чем разница между исследователем, работающим «на науку», и тем, кто работает «на продукт» в индустрии? На этот вопрос решили ответить австрийские исследователи, сравнившие биографический опыт и профессиональные практики в университетском биомеде и биотехнологических стартапах.
Добавить в закладки
Комментарии

Последние 30 лет академическая наука переходит к организации по лекалам делового мира (иногда это называют неолиберальным управлением, иногда — New Public Management). От ученых и научных организаций требуют повышать эффективность в деле «производства нового знания», оцениваемую по наукометрическим показателям: регулярно публиковаться, «растить» индекс Хирша, целить в журналы с импакт-фактором повыше и так далее.

За стенами академии, однако, тоже есть исследователи — они работают на индустрию: большие корпорации содержат отделы исследований и разработок (R&D), а между ними и академической средой расположились технологические стартапы. Их работа нацелена не на производство нового знания в том виде, как его сегодня принято понимать, т.е. не на публикацию научных статей, а на создание конкретного продукта или как минимум его прототипа для последующего выхода на рынок. В случае с областью биотеха, которую рассматривали австрийские исследователи, это, как правило, первый этап создания новых лекарств.

Таким образом, неопределенность, фундаментально «вшитая» в исследовательскую практику, присуща работе как в стенах академии, так и вне их. Причем она имеет двойную природу. Одна из них — неопределенность исследовательского пути, чисто эпистемическая, т.е. связанная с получением нового знания: получится или не получится эксперимент и что вообще в его результате станет известно? А другая — социоэкономическая, связанная с карьерой и личным будущим исследователей: получится ли из их работы хорошая статья? Дадут ли лаборатории новый грант или нет? Выйдет ли на рынок их продукт? Будут ли они востребованы на рынке труда?

diamant24 / Фотодом / Shutterstock

Взяв эту ситуацию (есть сроки и заявленный результат, на получение которого им выделено финансирование, но еще неизвестно, получится ли «выжать» из природы нужный результат), социологи Максимилиан Фохлер и Лиза Зигль решили выяснить, есть ли разница в том, как воспринимают эту неопределенность и как с ней справляются ученые по разные стороны стен «башни из слоновой кости».

Фохлер и Зигль брали биографические интервью: их интересовало, как развивалась карьера и научные поиски информантов, что те думают о собственных процедурах создания нового знания. Всего ученые взяли 51 интервью — они разговаривали с участниками 12 академических коллективов и сотрудниками четырех биотехнологических стартапов, активно ведущих исследования. Для интервью выбирались ученые разного уровня и разных должностей, из разных дисциплин (но с упором на молекулярную биологию).

Сработает ли эта штука?

В лабораториях молекулярных биологов мало что контролируется полностью, отмечают исследователи: ход исследования постоянно задерживают то одни, то другие необъяснимые проблемы, работавшие прежде процедуры перестают это делать, а многообещающие подходы ни к чему не приводят.

Австрийские исследователи пишут, что, по их мнению, подмеченная еще 20 лет назад особенность биологов сохраняется: ученые в этой области настроены очень прагматично и озабочены прежде всего тем, чтобы заставить вещи работать как надо, не особенно переживая о том, почему именно их методы и эксперименты приводят к успеху или провалу. Они не размышляют об «эпистемической неопределенности» своих результатов, как физики (тут важно оговориться, однако, что сравнивают в этой статье биологов с физиками из монографии двадцатилетней давности).  Исследователи ссылаются в этом на респондентов:

«Вначале ты думаешь: окей, я поставлю эксперимент и потом что-то узнаю. А вот тогда ты еще не знаешь, что тебе придется повторять эксперимент десять раз, прежде чем он заработает, и это очень тяжелая ручная работа, надо повторять все, это очень медленный процесс…» (постдок, женщина)

Или: 

«Очень многое зависит от удачи… Мы работаем с белками: почти невозможно предсказать, получится или нет… Если многое предусмотреть заранее, успеха достигнешь где-то в 10% случаев, просто потому, что множество вещей могут не сработать». (мужчина, аспирант)

Как показали интервью, академическим ученым не очень важно, по какой причине итоговые данные не показывают ожидаемый результат — от того ли, что они им не хватило навыков для того, чтобы отсечь все сторонние факторы, или потому, что искомый эффект слабее, чем ожидалось. Исследователи много месяцев или даже лет «крутят настройки» экспериментов и только потом бросают их.

Прагматичный настрой и желание «заставить вещи работать» разделяют и в биотехе. Более того, здесь людей беспокоит не просто успех эксперимента, но и сроки, за которые его добиваются. Даже самых хороших данных, пишут Фохлер и Зигль, в биотехе недостаточно: они лишь база для движения дальше, к экспериментам с животными и клиническим испытаниям. Прикладникам, в отличие от академических ученых, очень важно понять, в чем причина неудач — в «кривой» методике эксперимента или в принципиальных недостатках подхода (например, побочных эффектах в остальном действенного препарата). В целом же в индустрии более оптимистично смотрят на неудачи: коммерческий успех одного эксперимента окупает провалы десятков других.

Буду ли я работать?

Живущие в логике NPR академические институты нанимают и увольняют сотрудников, исходя из «повестки», которая, соответственно, задается финансированием, т.е. все теми же грантами и исследовательскими программами. Как следствие, многие молодые исследователи, уже защитившие свои диссертации, но не получившие постоянной ставки, — постдоки — становятся «академическими фрилансерами», а их дальнейшее будущее напрямую зависит от того, насколько «хорошие» публикации они будут выдавать, кочуя от одного проекта к другому, и насколько конкурентоспособным будет выглядеть их резюме.

«Проектификация», а вместе с ней «темпорализация» (ограничение конкретными сроками) и «прекариазация» (опирающаяся на временные контракты с исполнителями без долгосрочных гарантий) науки часто заставляет молодых ученых заботиться о своем личном успехе, измеряемом наукометрическими индикаторами, в ущерб своей лаборатории и тем более прогрессу знания в целом. Тесная связка между отсутствием открытий и «увольнением» из науки способствует консерватизму и осторожности в выборе исследовательских вопросов.

Bill Dickinson / flickr / CC BY-NC-ND 2.0

Говоря о неопределенности, связанной с карьерным будущим, информанты четко разделились на две категории. Руководителей научных коллективов заботила прежде всего работа по преодолению неопределенностей, связанных с получением финансирования на их проекты. В австрийской университетской системе постоянную зарплату получает только руководитель и несколько технических сотрудников, остальные средства выделяются в виде грантов национальных и европейских фондов, реже — от бизнеса. Некоторых руководителей беспокоило, что в условиях неполного финансирования их группу просто расформируют (хотя лично им сокращение не грозило).

Молодых ученых, напротив, вообще не заботило будущее их коллектива — они говорили только о собственных перспективах. Их фрустировало пребывание на временных (два-три года максимум) контрактах без шансов продления (в Австрии временные контракты не могут быть продлены дольше чем на шесть лет с одной и той же институцией) и необходимость в будущем искать себе место в другой лаборатории и, возможно, в другой стране в условиях жесткой конкуренции. Они в целом считают академическую карьеру крайне рискованным занятием:

«С тридцати восьми лет, с сорока, не будет финансирования, не будет перспектив. И что я тогда буду делать? Я настолько… узкий специалист, что никто не может меня использовать. Правда, что я могу сделать?» (женщина, аспирант)

Фохлера и Зигль поразило, что даже в таком уязвимом положении почти никто из опрошенных ученых даже не думал о карьере вне академической науки. Жизнь за пределами университета казалось им страшной:

«Я этого немного боюсь. Я и мои коллеги, мы задаем себе вопрос: что в конце концов происходит с постдоками? Очевидно, что не все они могут стать профессорами. Но что случается с ними? Это пугает». (женщина, аспирант)

Биотехнологические стартапы также живут в ситуации перманентного риска: и основатели, и рядовые сотрудники понимают, что шансы на научный и коммерческий успех невысоки. На каждом новом этапе поиска инвестиций компания может обанкротиться, а ее ученые — остаться без работы. Неожиданным оказалось другое: в отличие от университетских исследователей, сотрудники не видят в этих рисках экзистенциальную угрозу.

«Риск есть везде. Я не представляю, как много денег у нас осталось или как долго мы можем продержаться без свежего финансирования. И, конечно, я вижу, что впереди еще несколько критичнейших моментов для разработки нашего продукта. Но я бы не сказал, что риск этот больше, чем в любой другой работе. <...> Думаю, времена, когда ты работал в одной компании всю жизнь, с выпуска до пенсии, все равно закончились, так ведь?» (женщина, младший научный сотрудник, индустрия)

Прекращение финансирования, переход из одной сферы в другую для них — норма жизни, а не апокалипсис. Они прекрасно понимают, что компаниям свойственно разоряться. Возможно, причина такого спокойствия — бОльшая карьерная гибкость, чем у академических ученых.

Как приручить неизвестность?

Пребывание в перманентно подвешенном состоянии мало кому нравится, и неудивительно, что ученые изыскивают множество стратегий по борьбе с рисками. Руководители исследовательских коллективов озабочены тем, чтобы группа стабильно выдавала хорошие публикации и таким образом поднимала свой престиж в глазах грантодателей, дабы повысить шансы на получение дальнейшего финансирования.

Они, как выяснилось, реализуют стратегии двух типов. Во-первых, набирают по максимуму грантов и проектов с различными сроками реализации и таким образом находят деньги на продление контракта с сотрудниками. Или подают заявки на проекты, требующие экспериментов, которые уже проводятся (но об этом пока не знают грантодатели):

«Я вписываю в заявку то, что уже было сделано. Это обычная практика… И тогда можно быстро сказать: а вот уже и публикация». (женщина, постдок)

Во-вторых, они диверсифицируют риски — распределяют своих подчиненных, аспирантов и постдоков прежде всего по разным проектам, более или менее рискованным, чтобы не класть все яйца в одну корзину. В результате исследовательская группа застрахована от полного провала.

Однако издержки этой стратегии состоят в том, что молодым ученым приходится заниматься не тем, что принесет им славу и успех, а тем, что поручил им руководитель, исходя из интересов выживания его «академического бизнеса». Для начальника разбиение фронта работ на отдельные проекты, различающиеся по шансам на успех, — это рациональная стратегия для снижения рисков. А для аспиранта, которому поручили заведомо «проходной» проект, не приносящий ярких публикаций в резюме, это тупик и провал.

Bill Dickinson / flickr / CC BY-NC-ND 2.0

Попасть в такую ситуацию очень боятся многие молодые информанты. И они же придумывают свои стратегии по борьбе с неопределенностью, предельно индивидуалистические и равнодушные к общему благу своей дисциплины или коллектива (сражаются друг с другом за то, чтобы быстро «заработать» статусные публикации или хорошие данные).

«Множество постдоков вынуждены бороться за работу над лучшими публикациями, чтобы самим потом получить группу… Мы боремся за деньги... и конечно же мы боремся… за то, чтобы быть первыми, потому что, только если ты опубликовался первым, тебя много цитируют». (мужчина, постдок).

Руководители биотехнологических стартапов используют примерно те же стратегии. Они диверсифицируют источники инвестиций, добиваясь различных временных рамок реализации проектов. Также стартапы пытаются вести исследования в разных направлениях — так, чтобы, например, провал клинических испытаний по одному из них не привел к банкротству всей компании.

Принципиальное отличие от университетской науки состоит в отсутствии индивидуальной выгоды в успехе отдельного проекта.

«Это как сборка машины. Кто-то устанавливает шины, кто-то двери. У машины нет первого автора. В научном сообществе люди предпочитают собрать  разболтанную машину с шинами из проволоки, но... эй, я собрал ее в одиночестве, и она один раз выкатилась из гаража, и этого уже достаточно». (мужчина, CEO стартапа).

Поскольку в индустрии карьера не зависит от успеха отдельного проекта, с неудачными легче покончить и перекинуть ресурсы на более перспективные направления:

«В университете, если у вас один удачный вестерн-блот [применение метода, используемого для определения в образце специфичных белков], остальные три могут исчезнуть (тут информант имеет в виду, что академические исследователи склонны не упоминать неудачные попытки — прим. «Чердака»). Но в компании вы выигрываете от того, что говорите: «Эй, это не работает в трех случаях из четырех», потому что руководство тоже заинтересовано как можно скорее остановить такой проект… В университете (по моему опыту) ни от чего не отказываются до конца. Со всем возятся до тех пор, пока оно не начинает выглядеть хоть немного позитивно». (женщина, младший научный сотрудник в индустрии)

Социологи приводят историю одного из информантов, которая перешла в индустрию из академической области и была удивлена, что, когда ее первые проекты не закончились успехом, ее не уволили, а просто перебросили на другие задачи:

«...первые пять месяцев или около того я думала: “О господи, теперь я потеряю работу”... Но оказалось, что я также работала над другими проектами, и мы работаем коллективно. Тут это не так, что у каждого свое дитя, нет, я чувствую себя одинаково ответственной и за другие вещи. Так что, если что-то не работает, это не конец света». (женщина, младший научный сотрудник в индустрии)

По всей видимости, заключают Фохлер и Зигль, в индустрии отдельные ученые чувствуют больше ответственности за общее дело (успех фирмы), потому что от этого зависит их собственная занятость. Поэтому они быстрее сообщают о негативных результатах, делятся данными и так далее.

Вывод, который делают социологи с опорой на свои данные, такой: будучи в равной степени поставлены в зависимость от фундаментальной неопределенности исследовательской работы, академическая среда и бизнес отличаются тем, как распределяются «естественные» риски научного поиска между всеми участниками процесса.

В академии основной конфликт разворачивается между интересами исследовательских групп и интересами отдельных ученых, потому что последние заинтересованы в том, чтобы присвоить себе успешные исследования и не «замараться» слабыми результатами, а лидеры групп озабочены тем, чтобы доводить до успеха и не бросать как можно больше проектов — независимо от их значимости и реальной применимости, чтобы «стричь» с каждого финансирование. Соответственно, наибольший страх отдельного постдока связан с проигрышем в борьбе за то, чтобы оказаться в авторах «золотой» статьи, его не заботит суммарный успех или неуспех всей исследовательской группы, поскольку «командным игрокам» постоянная ставка не гарантирована.

В индустрии же борьба за успешный проект внутри группы оказалась намного менее релевантной: и сотрудники, и руководители заинтересованы в том, чтобы как можно раньше идентифицировать «гиблые» проекты и сфокусироваться на наиболее многообещающих, поэтому неудовлетворительные результаты исследований не пугают ведущих их сотрудников. Социологи полагают, что биотехнологическим компаниям удалось равномерно «распылить» риски, связанные с зашитой в исследовательскую практику неопределенностью, между всеми своими сотрудниками и таким образом их сплотить вокруг общей цели. В то время как академия, перейдя на «проектную» схему производства знания, с этим не справилась, столкнув бОльшую часть неизбежных рисков, связанных с исследовательской деятельностью, на тех, кто находится в самом начале своей карьеры.

Добавить в закладки
Комментарии
Вам понравилась публикация?
Расскажите, что вы думаете, и мы подберем подходящие материалы

Во имя зла и несправедливости

О научных разработках двойного назначения

Моника Уитти из университета Лестера — киберпсихолог: в частности, она занимается исследованиями сетевых романов и измен. В новом исследовании, опубликованном в среду, Уитти изучила жертв романтического онлайн-мошенничества, когда «возлюбленный» или «возлюбленная», с которыми вы познакомились в сети, просит у вас денег на решение каких-то срочных проблем, после чего исчезает.
Добавить в закладки
Комментарии

Уитти выяснила, что среднестатистическая жертва такого мошенничества — женщина средних лет с хорошим образованием, достаточно импульсивная, не очень добрая, но при этом вызывающая доверие. Сама Уитти пишет, что эти данные «можно использовать при разработке программ профилактики (такого рода преступлений) и повышения уровня осведомленности».

Однако автор блога Neuroskeptic в журнале Discover задается вопросом: не поможет ли это исследование самим мошенникам? По идее, если автору удалось качественно и точно описать типичных жертв романтического онлайн-мошенничества, этот психологический портрет должен быть крайне полезен тем, кто ищет таких жертв. И, с другой стороны, если исследование бесполезно для мошенников, может ли оно тогда помочь бороться с ними?

Двойное назначение

Такие «обоюдоострые» научные разработки, которые в недобросовестных руках могут нанести вред, обычно называют Dual Use Research of Concern (DURC), или исследования двойного назначения. В первую очередь, конечно, это военные и околовоенные разработки — всё, что можно использовать как оружие. К примеру, вы придумали, как с помощью модной технологии генного драйва (gene drive) вывести комаров, не переносящих малярию, и победить таким образом инфекцию, а следующий «пользователь» этой интересной технологии, скажем, предпочтет сделать всех пчел на территории вероятного противника стерильными. [ ... ]

Читать полностью

Бросающим жребий во имя науки

Кто такой анонимный рецензент и зачем ему поставили памятник

В конце мая во дворе Института образования Высшей школы экономики открыли памятник анонимному рецензенту. Корреспондент «Чердака» тогда побывал на церемонии и задумался о том, откуда взялся peer review, как вышло, что первый памятник тому, кто рецензирует научные статьи перед публикацией, появился только сейчас, и почему он выглядит, как огромная игральная кость.
Добавить в закладки
Комментарии

Как рецензент Эйнштейна обидел

1 июня 1936 года в книге регистрации рукописей журнала The Physical Review появилась запись о том, что на рассмотрение в редакцию поступила статья под названием «Существуют ли гравитационные волны?» за авторством Альберта Эйнштейн и Натана Розена.

Полтора месяца спустя Джон Тейт, главный редактор журнала, отправил именитому физику рукопись статьи, сопроводив ее отзывом рецензента и просьбой отреагировать на высказанные им замечания. Эйнштейн в ответ написал:

[ ... ]

Читать полностью

Бремя творцов

Получится ли у нас выжить в эпоху синтетической биологии?

Создание вируса с нуля сегодня становится вполне посильной задачей не только для специалистов в лабораториях, но и для энтузиастов-биохакеров с их гаражными исследованиями. Все это сулит огромные возможности и одновременно — труднооценимые опасности. Станут ли рукотворные биологические вирусы в недалеком будущем такой же обыденностью, как компьютерные в наши дни?
Добавить в закладки
Комментарии

Профессор вирусологии Дэвид Эванс получил отказ в публикации своей статьи в журнале Science. Именно этот простой факт скрывался за многословной и подчеркнуто вежливой формулировкой Каролины Эш, редактора журнала. «Мы признаем ваше техническое достижение, но в конечном итоге пришли к выводу, что публикация не предоставит читателям Science нового биологического знания в достаточной мере, чтобы перевесить значительное административное бремя, которое представляет для редакции ваша рукопись, будучи исследованием двойного назначения».

За два года работу канадского профессора обсуждали на специальном комитете ВОЗ, рукопись просматривали в подведомственных канадскому Минздраву агентствах. Принимать статью Эванса отказались топовые научные журналы Science и Nature Communications. Лишь в январе этого года она была опубликована в бунтарском PLoS ONE. Что же такого сделал доктор Эванc и почему предать огласке результат его работы оказалось столь трудно?

Каролина Эш в чем-то права — в общем-то, в работе Эванса нет ничего революционного. Пользуясь более или менее известными технологиями, команда профессора воскресила предположительно вымерший вирус лошадиной оспы. Однако для того, чтобы понять мотивы исследователей и страхи редакторов Science, нам придется ненадолго отвлечься от этого исследования и обратиться к истории.

Поверженный враг [ ... ]

Читать полностью