Авторский взгляд

Что знаменитые картины рассказывают нам о мире, окружавшем художников

Изображение: Pascal/Flickr

Огненные закаты Тернера, кувшинки Моне, абстрактные формы Кандинского. Непривычные цвета и сюжеты на знаменитых картинах иногда оказываются не фантазиями художников, а, наоборот, точным слепком необычной реальности, окружавшей их жизнь. «Чердак» подобрал несколько ярких примеров.

Год 1816-й, или «тысяча восемьсот насмерть замерзший». В Квебеке в июне выпадает снег, Европу терзают необъяснимые бури, а небеса на закате окрашиваются в зловещие алые цвета: извержение вулкана Тамбора на одном из индонезийских островов на несколько лет изменило климат всего Северного полушария Земли.

Все случилось в апреле 1815 года. Сначала над Тамборой, поднебесным обиталищем местных богов, вспыхнули столбы пламени, потом прогремели взрывы, слышные даже за тысячу километров от острова, и вечером 10 апреля случилось самое большое задокументированное извержение вулкана в истории, унесшее жизни десятков тысяч людей. Облака вулканического пепла на несколько суток погрузили во тьму область радиусом в 600 километров вокруг Тамборы, а ветра вскоре разнесли следы катастрофы по всему миру.

Считается, что увидеть отголоски этих событий мы можем на картинах Уильяма Тернера и других художников того времени. Аномальное поглощение солнечного света аэрозольными частицами диоксида серы из вулканических выбросов тогда вызвало не только аномальное похолодание, но и поменяло цвета закатного неба. Увидеть огненные краски мира после катастрофы можно на картине Тернера «Дидона, основательница Карфагена» (1815) или немецкого художника Каспара Давида Фридриха «Женщина и закат солнца» (1818).

Подобные оптические аномалии сопровождали и другие извержения вулканов. Поэтому греческий ученый Кристос Зерефос (Christos Zerefos) даже предлагает оценивать уровень вулканических выбросов в земной атмосфере разных лет по усредненной палитре закатов на картинах художников.

В исследовании 2014 года команда ученого проанализировала почти 600 картин и фотографий, сделанных в период между 1500 и 2000 годами, и показала, что соотношение красных и зеленых оттенков на них хорошо сопоставимо с оценочными количествами вулканических выбросов в воздухе. Буйство красок в закатных облаках не могло оставить художников равнодушными.

«Женщина и закат солнца», Каспар Давид Фридрих (1818 год)


Гармония звуков и цвета

«Черно-бурую группу составляют: густое, без галльского глянца, А; довольно ровное (по сравнению с рваным R) Р; крепкое каучуковое Г; Ж, отличающееся от французского J, как горький шоколад от молочного; темно-коричневое, отполированное Я, В белесой группе буквы Л, Н, О, X, Э представляют, в этом порядке, довольно бледную диету из вермишели, смоленской каши, миндального молока, сухой булки и шведского хлеба <…>» — пишет Владимир Набоков в своей автобиографической повести «Другие берега».

Биографы Набокова считают, что в этих строчках он передал свои чувственные ощущения от букв кириллического алфавита, порожденные синестезией — нейрологической особенностью восприятия, при которой у человека перемешиваются разные сенсорные сигналы.

Ученые еще не до конца понимают природу синестезии, но знают, что она бывает разных типов. Одни люди воспринимают буквы и цифры стойко окрашенными в определенные цвета, у других звуки рождают запахи, а третьи чувствуют вкусы любимых продуктов во рту, когда щупают лоскуты джинсовой, хлопковой или, скажем, бархатной материи.

Судя по всему, синестезией обладал и один из основоположников абстракционизма Василий Кандинский, слух которого был переплетен с цветовым восприятием. Так, художник вспоминал, что, смешивая в детстве цвета на палитре, он слышал странный шипящий шум, а оперу Вагнера «Лоэнгрин» Кандинский описал следующими словами: «Скрипки, глубокие басы и прежде всего духовые инструменты воплощали в моем восприятии всю силу предвечернего часа, мысленно я видел все мои краски, они стояли у меня перед глазами. Бешеные, почти безумные линии рисовались передо мной».

Надо отметить, что не все исследователи согласны с тем, что Кандинский был настоящим синестетом со стойкими ассоциациями между определенными звуками и цветами, но с одним поспорить будет сложно: композиции картин великого художника кажутся выстроенным по каким-то только одному ему известным загадочно-выверенным правилам. Гармония на бумаге.

«Композиция VIII», Василий Кандинский (1923 год)


В трясине болезни

В 1912 Клоду Моне поставили поставили диагноз двойной катаракты, поразившей оба глаза. «Три дня назад я с ужасом осознал, что больше ничего не вижу правым глазом», — писал он своему другу. Тогда Моне стал гораздо хуже различать цвета и детали изображений и даже начал страдать от работы на ярком свете, но упорно отказывался от операции: боялся, что после нее станет еще хуже.

Именно в это время Моне начал рисовать свою знаменитую серию картин с водяными лилиями на безмятежной поверхности его любимого пруда. Теперь искусствоведы считают этот период, затянувшийся на добрые два десятка лет, вершиной творчества великого импрессиониста, а американский профессор офтальмологии Майкл Мармор разглядел в этих картинах как раз влияние болезни.

При помощи оптических фильтров он воссоздал на компьютере изображение пруда, как его видел страдающий от катаракты знаменитый художник. Размытое, подернутое загадочной дымкой, оно очень напоминало знаменитые полотна, на которых Моне будто старался совместить ускользающую от него картину реальности с воспоминаниями о красках и формах мира.

К 1922 году Моне практически полностью ослеп и уже не мог самостоятельно подбирать краски к своим картинам: катаракта сделала для него все цвета желтоватыми или даже оранжевыми. Тогда друзья уговорили художника на операцию, которая прошла в два этапа — 10 и 31 января. У Моне удалили хрусталик правого глаза, пораженный катарактой, но уже через шесть месяцев на том же глазу повторно развилась вторичная катаракта.

В июле Моне прооперировали снова, но идеальное зрение к нему так и не вернулось. Левым, все еще пораженным катарактой и не прооперированным глазом, художник видел мир желтым и размытым, а правым — в насыщенном голубом цвете: после удаления хрусталика глаз стал воспринимать кроме обычного света еще ультрафиолет, и потому некогда белые лилии для Моне окрасились в ярко-синий цвет.

Впрочем, даже это не останавливало художника, и он продолжал работать до самой смерти в 1926 году. «Мое плохое зрение означает, что я вижу все в тумане… Но даже так мир прекрасен, и именно так я собираюсь его изобразить», — писал тогда Моне.

Пруд с водяными лилиями, Клод Моне (1919 год). Самая дорогая картина художника, проданная за 80,549 млн $


Диковинные арбузы

Мы каждый день едим ГМО: одомашненные человеком растительные культуры настолько сильно отличаются от своих диких родственников внешне и генетически, что современную генно-модифицированную сою можно считать практически нетронутой по сравнению с картошкой, помидорами и другими плодами многовековой работы селекционеров.

Так, древняя кукуруза была совсем не похожа на современную. Длина ее початков не превышала двух сантиметров, а в каждом из них можно было найти не больше 5—10 зерен со вкусом, отдаленно напоминающим сырой картофель. Теперь в это верится с трудом, тем более что никаких ярких свидетельств существования крохотной кукурузы и ее промежуточных форм уже не осталось.

С арбузами нам повезло больше. Посмотреть, как выглядели эти огромные ягоды почти четыре века назад, можно на картине художника Джованни Станчи «Арбузы, персики, груши и другие фрукты в обстановке» (годы создания 1645—1672), где в правом нижнем углу полотна лежат расколотые арбузы, обнажившие свою белесую, как будто недозрелую мякоть. Оказывается, изначально в арбузе было гораздо меньше красной мякоти и, наоборот, больше белой, но со временем селекционеры исправили эту ситуацию, и невразумительно бледные арбузы остались только на старых картинах.

Правда, недоверчивые люди считают, что у Станчи изображен самый обыкновенный недозрелый арбуз. В подтверждение своих догадок они находят вполне современные фотографии с похожими узорами внутри арбузов, но внимательному зрителю есть что им возразить: у «недозрелых» плодов Станчи не могло быть таких темных семечек.

Другое дело, что на картинах других художников того времени можно найти арбузы вполне современного вида — видимо, тогда существовало сразу несколько сортов арбузов, и к нам сквозь века дошел только самый аппетитный из них.

Арбузы, персики, груши и другие фрукты в обстановке, Джованни Станчи (1645-1672 гг.)


Доисторические лошади

Что вижу, то и рисую: кажется, что доисторические художники должны быть предельными реалистами с их непростой жизнью в противостоянии с дикой природой, но многие археологи с этим не согласятся. Хотя бы потому, что на стенах некоторых пещер на юге Франции сохранились изображения лошадей необычной для того времени масти — белых в черную крапинку.

Ранее считалось, что в природе лошади были только гнедой или вороной масти, а все остальные расцветки появились только после того, как лошадей приручил человек, и являются результатом селекции. Поэтому кони в яблоках на стенах пещер долго считались какими-то сакральными символами, творческими фантазиями первых художников, реальность которых не подкреплялась анализами древней ДНК лошадей.

Однако, в 2011 году вышло исследование, где ученые нашли мутации, связанные с приобретением характерной пятнистой окраски, в генах сразу шести древних лошадей. Так что если древние художники и позволяли себе фантазировать, то, видимо, не в этом случае.

А необычную окраску ученые посчитали фенотипическим приспособлением лошадей к ледниковому периоду, которое стало неактуальным и даже проигрышным с отступлением холодов: аномально высокая распространенность куриной слепоты у современных лошадей в яблоках указывает на сцепленность этой мутации с необычной окраской.



Михаил Петров
Теги:

Читать еще на Чердаке: